Пожалуй, что так. Хоть она и не главная часть, а без неё не выходит. Планка длинная, дрожит в руках, и линза с линзой никак не совпадает. А это уже главное.

Пришлось читать то, что пропустили, и клеить бумажную трубку. Какая трудная оказалась: то широка, то узка, то ещё что-нибудь. Наконец склеили. Посмотрели – дальний конец опять прыгает. Тьфу ты! Ничего не поделаешь, подставку надо. Штатив, как она в книжке называется. Целый вечер с этим штативом возились. Уж на небе звёзды появились, а телескоп всё не готов. Но вот укрепили на подставке, дрожание кончилось. А всё равно ничего не видно, только мутное пятно.

– Знаешь, давай линзы сменим, – предложил Шурик. – У нас ведь ещё есть.

Вставили другие, потом ещё раз меняли. Всё одно. Вот тебе Марс и Юпитер! Одна Луна была тут как тут, так сама в окно и лезла.

– Свинство это, не телескоп, – сказал Гошка. – Шамбабамба какая-то.

Он всегда теперь говорил «шамбабамба», когда недоразумение какое-нибудь досадное получалось.

А Шурик со зла стихи сочинил. У него всегда так: как настроение испортится, так начинают стихи получаться. А когда дело совсем скверно, так по нескольку штук сразу выходит, как сейчас:

И всё вот в таком духе. Лишь про Луну особо:

Гошка был вполне согласен с такой характеристикой планет. Тут вернулся Костя, Шуриков брат. Он глянул на телескоп и спросил, что это за безобразие? А когда узнал, сказал: «Хм!»

– Чего «хм»? Ничего и не «хм»! – Шурик вырвал у него телескоп.

– Не брались бы, вот чего. Это для старших школьников.

– Подумаешь! Другие старшие делают тяп-ляп. А мы старались.

– Зря старались.

– Почему зря?

Костя усмехнулся:

– «Из кувшина можно вылить только то, что есть внутри». – И ушёл.

– Из какого кувшина? – Это Гошка спросил, потому что он про мудрецов ничего не знал.

– Да ну, ерундовина. Это древние умники говорили. Из простого кувшина.

– А что вылить?

Шурик стал объяснять, что ничего выливать не надо. Это вроде как в басне. Говорят, например, про слона или осла какого-нибудь, а на самом деле это не осёл, а директор. Ну это Гошка знал, это каждый знает. А тут чего вылить? Как он сказал?

– Ну как, как? Можно вылить, сказал, что есть в кувшине. Например, есть вода, можно вылить её. Понял? Есть молоко, можно вылить. Вот и всё.

– Действительно, ерундовина. Вылить да вылить. К чему тут какие-то кувшины?

– Да не какие-то, – сказал Костя, выходя из кухни. – А вот эти.

И стукнул Шурика и Гошку головами.

Ну вот так оно и вышло. Дело не в кувшинах, а в головах. Только из головы чего же выльешь? Тьфу ты, чепуха какая! Вот уж кого бы Шурик никогда не слушал, так это древних мудрецов.

Глава 8

Есть в 3-м «Б» ученик Миша Капустин. Тот самый, который шамбабамбу придумал, из-за которой такая неприятная история вышла. История-то, конечно, не вышла, это только у Гошки в голове было, но всё равно неловко перед Шмелёвой.

Капустин, ясно, не виноват. Он никого обижать не собирался.

Ученик он тихий и такой, про которого говорят, что пороху он не придумает. Дело совсем не в порохе, его давно придумали, а это значит только, что Миша ничего интересного выдумать не может, потому что он рассеянный, забывчивый, он даже рот закрывать забывает и часто сидит с открытым ртом. А Чижов с этим не согласен. Если так, то разве могла бы выйти такая смешная история, как на уроке арифметики? Повторяли деление. Нина Дмитриевна задала всем придумать задачу. Сначала все думали, а потом стали поднимать руки. Шурик придумал хорошую задачу. Не про килограммы и не про метры, которые давно надоели, а про крыши. То есть про куски железа, которыми крыли крыши. Хорошая получилась задача, Нина Дмитриевна похвалила.

– Ну, ещё кто придумал? – спросила она.

Поднялось много рук, а Миша сидел и на всех оглядывался.

– А ты, Капустин, думаешь?

– Думаю.

– Серьёзно думай, спрошу тебя.

Миша перестал вертеться и начал серьёзно думать. А пока Галя Савчук рассказала свою задачу. Тоже хорошая задача. Про детский сад. Только ребята не делились на четыре группы без остатка, и два ребенка оставались в остатке. Весь класс решал, куда девать этих двоих, a Миша ничего не слышал. Он думал над своей задачей.

– Ну как, Миша, готов? – спросила Нина Дмитриевна.

– Готов.

Он встал и посмотрел почему-то на Шурика.

– На одной крыше…

– Опять про крышу? – удивился Сковородкин.

– Да не про ту. Значит, на одной крыше стояли двадцать три… стату́и.

У Нины Дмитриевны дрогнули брови.

– Ста́туи, – поправила она ударение.

– Ну ста́туи.

– На крыше, говоришь?

– На крыше.

В классе зашумели. Гиндин вытянул лицо и застыл, изображая скульптуру. Сковородкин тоже окаменел, но в другой позе.

– Спокойно, ребята. Ну что ж, это бывает. Например, на здании Зимнего дворца.

– А там на крыше? – обрадовался Миша. – И тоже двадцать три?