Но вот мой «правак» Боря Шевченко срывающимся голосом докладывает, что цель впереди. Вижу кишлак, который воспринимается с этой высоты, как сплющенная лепешка, состоящая из крупинок серо-коричневого цвета. Нас интересует дом-мазанка на окраине, различить который из многих прочих может только авиапредатель, сидящий сейчас на месте борттехника. Вижу боковым зрением, как Боря Шевченко схватил выносную кнопку бомбосбрасывателя, приготовившись отлепить от борта четыре чушки — каждую весом по четверть тонны. По их разрывам, если, конечно, попадем, должны работать остальные. Ну, а если не попадем… Но сейчас некогда думать об этом. Заходим в атаку. Приходится чуть набрать высоту, ведь электровзрыватели бомб не срабатывают, если сбросить их с высоты менее ста метров.

Однако наводчик (он же «источник», он же «авиапредатель») растерянно крутит головой и что-то блеет на своем языке. Приходится делать еще один заход, при этом тоскливо думая, что утерян фактор внезапности, мысленно представляя, как «духи» не спеша передергивают затворы ДШК. Этот крупнокалиберный пулемет, по данным разведки, имеется в нескольких экземплярах в районе «нашей» цели.

На втором заходе происходит то же самое. Появляется жгучее желание двинуть локтем под дых сидящему справа «источнику». Ору переводчику, чтобы разъяснил гаду, что если с третьего захода не покажет, мы его с вертолета выбросим, не посмотрев на высотомер. Заходим в третий раз, почти уверенные, что сейчас точно по зубам от ихней ПВО получим. И вдруг я по приметам узнаю тот самый дом, который мы ищем, чуток доворачиваю на него, и «дух» тоже радостно вопит и тычет пальцем в проплывавшую под нами мазанку. Ну, думаю, слава богу, цель опознана, сейчас бомбанем. Делаю маневр для повторного захода и слышу голос «правака»: «Сработал!!!». Поворачиваюсь к нему, вижу его довольную физиономию и думаю, что молодец, как это он успел среагировать! Однако, посмотрев на РВ (радиовысотомер), холодею… Высота-то пятьдесят метров!!!

Юра Наумов, идущий следом за мной на установленной дистанции, рассчитанной на то, чтобы не попасть под осколки разорвавшихся бомб ведущего, начинает елозить, не видя эти самые разрывы. Нервы его не выдерживают, и он отворачивает, когда до цели остается совсем ничего. Не наблюдаем разрывов и мы. Понятно почему, проясняется в мозгу, это взрыватели не взвелись. Ладно, разбором займемся потом, ну а цель обозначать для остальной группы надо. Захожу в четвертый раз и со всей дури поливаю цель залпом неуправляемых ракет. Пытаюсь разглядеть в этой сумасшедшей круговерти своего ведомого, «полосатых», позиции ПВО противника, но в непрерывном суматошном мелькании картинок в блистерах не вижу ни хрена! Отчаявшись, начинаю вслепую, по разрывам своих снарядов, наводить остальных, и только по внезапно выпучиваемым из земли грибам пыли догадываюсь, что работа по цели идет. Боевая работа. Реальная работа. Не учения. Это война. Твоя война.

Через некоторое время, узнав от разведчиков, что неразорвавшиеся бомбы противник использовал в пропагандистских целях (ну как же, смотрите, бомбят точно, а бомбы не взрываются, аллах — он за нас!), я произвел жесточайший разбор этого случая. Не пощадил ни своего самолюбия, ни чужого. На войне деликатность в оценках часто наказывается слишком жестоко. Больше таких «подарков» мы уже не делали.

Продолжение в следующих номерах журнала

Первый полет в Антарктиде

Слова «впервые» и «первый» по отношению к советским вертолетам стали привычными уже давно. В 50-е годы прошлого века наши вертолеты ставили рекорды высоты и скорости, подъема грузов, удивляли мир полетами в самых труднодоступных районах земного шара.

Ровно полвека назад, в январе 1956 года, состоялся первый полет в Антарктиде вертолета Ми-1. Попал он туда в составе авиаотряда первой советской антарктической экспедиции.