Читаем Вертолетчик полностью

«Какая дикая, животная красота! — писал борттехник в дневнике сразу после первого посещения столовой. — Ни одно стадо, ни одна стая не откажется выбрать ее в свои королевы, и они будут любить ее, обожать ее и повиноваться ей — даже самые гордые и свирепые; они будут ходить за ней, ловя ее взгляды и подставляя свои тела под ее пинки, и могучие лапы будут подгибаться от истомы; они будут ползать перед ней на брюхе и лизать эти ноги — наперебой, наперегрыз, напередуш, — задыхаясь и скуля от счастья. Но мы же с тобой не такие. Мы очень гордые! Мы будем глазеть на нее ежедневно и надеяться на счастливый случай, пока не истечет срок нашего пребывания на этой земле (плюнь через плечо, имеется в виду данная страна)».

Но случай — пусть и под самый занавес — все же случился. И началось все с телевизора, неосторожно упомянутого в историях — хорошо, что имя догадался другое поставить. Там все закончилось благополучно и красиво. Правда же настоящего текста более ветвиста во всех смыслах — от кустарника шахматных вариантов до рогов королевского оленя.

Итак, пропуская уже известную предысторию («О любви» и «Еще раз о любви») — полгода взглядов, полуулыбок, слухов, и одного разговора, который он затеял, храбрый после бессонной пьяной ночи, — сейчас он постучался, комкая предлог в горячей руке. В настоящем варианте она была одна и предложила чаю. Но с коньяком. Борттехник, рассматривая звездочки, вслух галантно удивился такой роскоши и тут же смутился, подумав, что вышел грязный намек на неизвестного ему дарителя армянских даров. Она лишь едва усмехнулась — есть еще хорошие люди.

Нетронутый чай остывал. Коньяк в бутылке мелел. Борттехник плыл и удивленно улыбался собственной смелости и говорливости. Расслабление было так велико, что ему нечего сообщить автору о промежуточном этапе. А может, он намеренно утаивает, сохраняя остатки чести и честности? Ну, разве что самый минимум: первое трепетное прикосновение к ее ладони под банальным предлогом — я умею гадать по руке — и осторожную встречу их коленей. Они еще сидят за столом…

Но как трудно делать вид, что изучаешь линии этой узкой ладони, пальцы которой гнутся назад так легко и доверчиво, и сочинять всякую ерунду, если другая ее ладонь вдруг неожиданно застенчиво касается твоей склоненной головы…

Тут автор, не выдержав напряжения, вышел на балкон перекурить, а когда вернулся, увидел на занавеске две близкие тени и услышал ее шепот: «Нельзя быть таким нежным с женщинами, товарищ старший лейтенант». Застеснявшись, автор тихо ушел. Он помнил окончание фразы: «Привяжутся — не отвяжешь».

Еще он помнил, как неуправляемо затряслись ноги борттехника, когда его губы коснулись уголка ее губ…

А потом, легкий и светлый как утреннее облако (и ничего-то ведь не было!), он заблудился между трех модулей, долго плутал, пока верные ноги услужливо не вынесли мечтательного хозяина к бане.

Отваливающийся кафель, ржавая кривая лесенка, спокойствие свежей воды, переливающейся через бортики на дощатый пол. Прийти на закате, когда поднимающийся ветер треплет маскировочную сеть, раздеться, обмыться под душем, и, прошлепав босыми ногами по скрипучим доскам настила, упасть в холодную хлорированную воду. Плавать и нырять, греться в парилке, снова бросаться в бассейн — пока на зеленеющем небе не засветятся первые звезды, — потом надеть комбинезон на мокрое тело и пойти на ужин — чтобы сидеть за столиком, пока все не уйдут. Пить остывающий чай и смотреть, как она убирает со столов.

Но план провалился. В бассейне, к неудовольствию борттехника, плескался человек.

— Гроссмейстер, у вас же еще неделя профилактория! — приглядевшись, удивился борттехник.

— Час, как прилетел, — выбираясь из воды, сказал майор. — Слышал, «двенадцатый» садился? (Борттехник пожал плечами — час назад он ничего не слышал, только свое сердце). Что-то я устал отдыхать, назад потянуло. — Майор подошел, по-собачьи потряс мокрой рукой, протянул борттехнику. — О, да ты, я чую, майорским напитком питаешься?

— Да уж, — сказал борттехник, и ему отчаянно захотелось выложить свою горячую тайну старшему товарищу, но вовремя вспомнил ее палец на своих губах. — Лысый из Чагчарана привез, — заложил он крутой вираж, — подарок артиллеристов. Ему лопасть из ДШК прострелили, ночевал там.

— Хорошо, что не голову. Ладно, у меня тоже бутылочка припасена — и не одна. Перед отпуском выиграл у баграмчан спор по крену. Вот помылся с дороги, сейчас пойду в балок — моя-то еще не знает, что я вернулся. Завтра, кстати, я тебя с ней познакомлю — целый месяц от всех таю, преступная связь, блин. Подарков ей привез… Заодно поговорим и о шахматах — сделаю тебе предложение, от которого невозможно отказаться… Эх, — потянулся майор всем крепким черноволосым телом, — если бы ты знал, как хорошо жить! Но ты этого не знаешь — маленький еще!

Натянув штаны и перебросив куртку через голое плечо, майор ушел.

— Знаю, знаю, — сказал борттехник и кинулся в воду головой.