Читаем Вертер Ниланд полностью

Порой она проводила канун Рождества в больнице, но примерно столь же часто оставалась у себя, в зависимости от расписания дежурств. И этот вечер ей предстояло провести дома.

Еще раз затерялась в толпе ее темнолицая, сухопарая фигура, так что оставались видны только рыжие волосы, увенчанные медицинской шапочкой, — но вот торговые ряды закончились, и ей удалось выбраться из течения.

Она взяла тяжелую сумку под мышку. В сумке не было свертков или подарков, лишь продукты и кое-какое чтение для предстоящего выходного дня.

Какой бы рассудительной ни была сестра Магнуссен, теперь, в этот самый миг, когда гул вокруг нее затих и больше не слышалось перезвона колокольцев и льющегося из магазинов пения, ею овладело нечто вроде грусти, которой бывает пронизано всякое Рождество: мир на земле; рождение Сына Божия; долгие путешествия поездом; хмурая, сумрачная погода, загоняющая людей в жаркие комнаты; блеск серебристого стекла; россыпи искусственного снега, груды мятой оберточной бумаги и таинственный запах, печальный, как воспоминание юности, — запах свечей и нагревшихся еловых иголок. Сестра Магнуссен тряхнула головой. Быстро пройдя по узким, тихим улочкам, она добралась до дома — маленькой квартирки в нижнем этаже, располагавшейся почти на углу улицы, наискосок от небольшого парка. Здесь она прожила двадцать восемь или двадцать девять лет. Это было крошечное гнездышко, состоявшее из двух старомодной планировки комнатушек, перегороженных раздвижными дверьми, коридора и кухни; садик позади дома был меньше самой маленькой из комнат. Для сестры Магнуссен места хватало, ведь гостей она принимала очень редко, не говоря уж о том, что у нее никто никогда не ночевал.

Мебель была все та же, тридцатилетней давности, — в те времена она считалась модной: массивные дубовые столы, почти без резьбы, и брабантские стулья с плетеными сиденьями, которые теперь приобрели какую-то странную вневременность; такую мебель иногда встречаешь в приемной страхового врача.

Большая подвесная лампа из резной фанеры и тонкого китайского шелка давала достаточно света комнатке, выходившей окнами на улицу. Эту лампу сестра Магнуссен получила тринадцать лет назад от коллег и персонала больницы по случаю своего юбилея. Электрические части, дерево и ткань оплатила комиссия по устройству чествования, а лобзиком поработали выздоравливающие пациенты.

Включив свет, она ненадолго присела, хотя и знала, что лучше было бы сперва разобрать покупки, прибраться кое-где и немного привести себя в порядок. Она пообещала себе, что присядет лишь на пару минут. Да, она притомилась, но это ее не беспокоило. Усталость — это полезно. Хорошо, что человек должен трудиться. Всем людям необходимо усвоить, что значит жизнь, полная служения, и какой смысл это служение может придать существованию. Чем меньше усердия вкладывает человек в работу, тем больше он брюзжит и тем чаще митингует за повышение заработной платы и сокращение рабочего дня. Губы сестры Магнуссен на миг горько скривились при мысли о том, что молоденькие девчонки, еще не закончив учебы и не получив своего первого крестика, уже принимаются роптать и жаловаться, и в самом деле полагая, что могут предъявлять какие-то требования! Но нет, она не должна допускать дурных мыслей — ведь они еще так молоды и, как знать, со временем некоторые из них станут отличными медсестрами… Их нужно наставлять, нагружать сверхсложными поручениями, чтобы они в полной мере осознали величие избранного ими поприща, но ненависти или мстительных чувств по отношению к ним никогда нельзя испытывать, никогда… Вообще никогда никого нельзя ненавидеть.

Однако что-то уж она слишком засиделась на стуле. Откуда-то — видимо, из квартиры верхних соседей — донеслась смутная мелодия. Сестра Магнуссен встала и настроила приемник. Передавали рождественские гимны. Несколько секунд она слушала, затем повернула регулятор громкости почти до нуля, сняла пальто, поворошила в печке и принялась разбирать сумку. Она выложила на стол купленные журналы, отнесла продукты на кухню, привела себя в порядок, придвинула к печке стул и вновь уселась, чтобы снять туфли. В больнице она рано поужинала, и есть ей не хотелось. Может быть, попозже, перед сном, она выпьет чашку бульона. Она подтянула к себе журналы и пробежала первые страницы.