Читаем Версия Барни полностью

Итак, мистер Панофски рассказал следователю сержанту О'Хирну правду. Он в шутку выстрелил в воздух над головой Московича. Если бы это было не так, наши проницательные сыщики нашли бы следы крови — в коттедже, на лужайке. Хотя бы где-нибудь. Они обыскали все снизу доверху, вывернули все наизнанку, приводили собак, но крови не нашли нигде, не нашли и следов борьбы, а искали ведь специалисты, которые знают свое дело! Почему же они ушли ни с чем? Да потому что Барни Панофски говорит правду. Ну так где же тогда, напрашивается у вас вопрос, пропавший мистер Москович? А он объявится где-нибудь — и ведь не в первый раз! — под вымышленным именем. Но как же так, справедливо задается вопросом сторона обвинения, как это он исчез, оставив всю одежду? А всю ли? Разве следователь О'Хирн знает точно, сколько и какой одежды привез с собой мистер Москович? Возьмется ли сержант О'Хирн под присягой заверить нас, что мистер Москович не припрятал где-нибудь заранее рубашку, пару штанов, туфли и носки? Ах да, он же оставил банковскую книжку, и с этого счета никто больше денег не снимал. Но готовы ли мы поручиться, что у него нет других счетов в других банках? Может, в других странах даже! Мистер Москович человек неординарный. К тому же больной человек, наркоман и отчаянный игрок. Не мог ли он сбежать, взяв себе новое имя, исчезнуть, чтобы уйти от наркодилеров, букмекеров, каких-нибудь владельцев казино, которым он задолжал огромные суммы? Вы услышите здесь показания свидетелей, в том числе видного канадского писателя и всемирно знаменитого американского художника, которые знали обоих — и мистера Московича, и мистера Панофски — еще по Парижу, так ведь и там мистер Москович исчезал, причем бывало, что и не на один месяц. А еще я в качестве свидетельства представлю вам рассказ, написанный мистером Московичем, однако предварительно я должен извиниться за непристойный, а иногда и богохульный язык этого произведения, который может оскорбить вас. Рассказ называется «Марголис», он про человека, который бросает жену и ребенка, чтобы начать новую жизнь под новым именем в другом месте. Интересно, что у мистера Московича — то-то вы удивитесь, даже для Барни Панофски это было сюрпризом — действительно есть жена и маленький ребенок, которые живут в Денвере, и они столь высокого о нем мнения, что даже не приехали сюда. От свидетелей вы узнаете — а я еще и корешки чеков в доказательство приложу, — что время от времени мистер Панофски выручал своего друга, платил за него, когда тот проигрывался до того, что становилось совсем уж некуда деваться… и это тот самый друг, которого он обнаружит в постели со своей женой!

Я не буду заставлять горемычного мистера Панофски выступать в этом суде. Без вины виноватый, он и так настрадался. Дважды предан. Женой. Лучшим другом. Но уж на ваш-то здравый смысл я рассчитываю, вы оправдаете его. А в заключение, рискуя показаться нескромным, я вам при-знаюсь, что жизнь у адвоката — ох, не подарок! Ну вот хотя бы сегодня: дело, в котором я участвую, настолько абсурдно, в нем так не сходятся концы с концами, что мне стыдно за это деньги брать! А прямо отсюда я еду защищать человека, которого обвиняют в краже сокровищ Короны из Тауэра в Лондоне. Там только одна загвоздка. Сокровища все на месте! Вот и здесь то же самое. Уважаемого человека обвиняют в убийстве. Загвоздка. Отсутствует убитый. Спасибо за внимание.

О'Хирн рассказал, что, приехав ко мне на дачу, он обнаружил у меня на ладонях свежие мозоли, которые я объяснил тем, что копал грядку под спаржу. В результате дальнейших расспросов он выяснил, что семейная жизнь у меня далека от идеала, а в Торонто у меня любовница, еврейка. «Не пытайтесь еще и ее к этому приплести, хамская ваша рожа!» — сказал ему я. О спрятанном [sic!] револьвере я ему трижды солгал, а потом сказал: «Я попал ему прямо в сердце, а потом закопал в лесу, где ваши придурки как раз сейчас рыщут». И вообще во время допроса я проявлял враждебность, сыпал непристойностями и не раз всуе поминал имя Господа нашего Иисуса Христа. Кончил тем, что полез в драку, и меня пришлось усмирять. Презрительно отзывался о неевреях, служащих в Surete du Quebec, а его самого — тут О'Хирн, прежде чем цитировать, извинился за грубость языка — назвал напыщенным малограмотным мудаком…

Тут я прямо-таки восхитился: экий мерзавец!