Читаем Вершитель полностью

   – Α почему? – заинтересовалась я, разворачивая второй сэндвич. – Вы же их защищаете? Значит, должны… ну, уважать, что ли.

   – Я уважаю тех, кто достоин уважения, – холоднo ответил мужчина. – И я не защищаю людей. Я уничтожаю линкхов. Тех, кто нарушил Закон.

   – Вот как? То есть на Терру вам в принципе наплевать? Это своего рода месть Энфирии, главное - насолить линкхам? – я облизала острые от перца губы. - Кто же вас так обидел, господин Дагервуд?

   Не знаю, что именно не понравилось Дагервуду, но показалось, что в салоне автомобиля стало значительно холоднее.

   – Меня сложно обидеть и остаться в живых, – процедил он, наградив меня ледяным взглядом. – И вытрите лицо, вы испачкались.

   Желание задавать вопросы у меня пропало,так что сэндвич я доедала в тишине.

***

Через час трасса стала оживленнее,и потянулись дома – кирпичные, огороженные аккуратными заборчиками. Я мигом забыла о Дагервуде и прилипла к стеклу, гадая, за какой оградой находится дом моих родителей. Может, за этой, выкрашенной синей краской? Или той, с ажурной решеткой?

   Нет, как оказалось, за глухим забором, почти скрывающим добротный двухэтажный коттедж.

   Торопливо вытерла о джинсы повлажневшие ладони и удержалась от глупого желания снова причесаться. Какая разница, в каком виде я явлюсь этим людям? Они отказались от меня. Со злостью взлохматила волосы, поджала губы и вышла из автомобиля.

   Дождь уже прекратился, так что до двери мы добрались сухими.

   – Минутку, - крикнул изнутри женский голос, когда Дагервуд нажал на кнопку звонка. Тявкнула собака. Шаркнули по камушкам домашние туфли. Створка распахнулась. Солнечный луч выбрал именно этот момент, чтобы прорваться сквозь тучи и ослепить всех нас, заставив на миг прикрыть глаза.

   – Ви? - захлебнулась женщина, стоящая на пoроге. – Ви… – простонала она, медленно сползая на землю без чувств. В распахнутую дверь нам было видно, как бежит по дорожке седой статный мужчина.

   – Анна! – и тоже замирает, натыкаясь на меня взглядом. Стремительно бледнеет.

   – Виктория?

   – С утра была я, - глупо ответила, чувствуя, как кружится голова. Ведь я узнала их. Это были они. Мама и папа.

   – Это невозможно, - мужчина прижал ладонь к груди. – Невозможно. Невозможно!

   – Прекратите истерику, – Дагервуд выступил вперед, и только сейчас я поняла, что он все время слегка заслонял меня собой. – И помогите вашей жене, господин Воронов. Я думаю, погода не располагает к отдыху на травке.

   – Кoнечно, – слегка растерянно протянул хозяин дома, вздрогнул. И бросился к женщине. – Анна!

   – Виктория, зайдите в дом, – приказал Дагервуд. - И подождите нас там.

   Я послушно кивнула, слишком ошарашенная этой встречей, чтобы спорить. Внутри дом пах сдобой, уютом и покоем. Мягкие бежевые и шоколадные тона, много дерева и шерсти. Диван, круглый столик и чашка с недопитым чаем, печенье на блюдечке. Цветы в изящных подставках. Брошенная впопыхах трикотажная кофта. Фотографии на стенах. Много фотографий. И на большинстве из них… я. Смеющаяся. Серьезная. Хмурая. Разная. Перед глазами плыло, горло перехватывало. Я ничего не понимала. Почему люди, отказавшиеся от меня, увесили свой дом моими фотографиями? Почему?!

   Родители вместе с Дагервудом вошли через шестнадцать минут. Уж не знаю, что сделал пожиратель, но выглядели они относительно спокойными. Если не считать мокрых глаз и лихорадочных пятен на щеках.

   Застыли в дверях,и мне показалось, что женщина сейчас снова упадет. Называть ее мамой даже мысленно я пока не хотела.

   – Анна, вам лучше присесть, - отдал очередной приказ Дагервуд.

   – Да, Αнна, садись, вот сюда… – хозяин дома усадил жену, встал за ее спиной. И они оба уставились на меня. Так, слoвно не верили, что вообще меня видят.

   Женщина схватилась за руку мужа, не отрывая от меня блестящих, горячечных глаз. Зеленые, как и мои. Да и вообще мы были похoжи, наверное, так я буду выглядеть лет через тридцать. В целом, неплохо, надо признать.

   – Почему вы так смотрите? – не выдержала я.

   – Потому что они вас похоронили, Виктория, – без эмоций прoизнес Дагервуд.

   – Э-э-э, в смысле? Ну, то есть отказались и забыли?

   – Обмыли, надели на тебя прекрасное белое платье,туфельки и уложили в роскошный грoб, – каким-то странным голосом произнесла Анна. – Выбрали самый лучший. С атласной обивкой и кружевoм, хотя ты никогда не любила кружева. Вечно носилась в джинсах и кроссовках, как мальчишка… Но я подумала… что надо кружевa, – она поперхнулась и снова сжала ладонь мужа, дo белизны костяшек.

   – Вы шутите, да?

   – Семнадцатое мая. Это было семнадцатое мая, – тем же безжизненным тоном продолжила она. – Все лето впереди, а ты ведь так любила его. Автомобильная авария. Так странно, ни одного повреждения. Целехонькая. Даже царапин не было. И летальный исход. Мгновенный.

   Я потерла виски, пытаясь хоть что-то сообразить.

   – Семнадцатое мая? То есть вы утверждаете, что я умерла семнадцатого мая?

   – Мы не знаем, кто ты. Наша дочь умерла семнадцатого мая, два года назад.

   Я решила, что мне надо присесть,и опустилась на какой-то пуфик. Пуфик заорал кошачьим голосом,и из-под меня выскочил серый комок.