Читаем Верный муж полностью

Прости – но в ту первую и нашу последнюю, случайную ночь в Люшином доме я понял, что не люблю тебя уже как женщину. Точнее – так, как раньше. Тогда мне показалось, что я сплю со своей сестрой, прости господи. То есть жалость моя, и нежность, и страх за тебя… Сильнее страсти. Прости еще раз. Знаю, что это – самое оскорбительное для тебя. И все же… Мы справедливо решили, что подобного больше не случится – никогда. И обещание свое выполнили – совершенно спокойно. Моя любовь к тебе кончилась? Да нет, не так. Осталось много всего, и восхищение осталось. Вместе с неприятием тебя во многих вопросах, непониманием. Отторжением даже. Иногда – вместе с брезгливостью и жалостью. Иногда – с презрением и осуждением. Но это была ты. Такая, какая ты есть. И принимать тебя следовало со всем этим длинным и скорбным списком.

«Устраивались» мы оба – кто как сумел. Ты осуждала мое «мещанство» и «приспособляемость»… Так, с «инвалидностью души» я прожил свою жизнь. Да, признаю. Я, в отличие от тебя, всегда был с тобою честен. А ты говорила – «устроился». Да не дай бог! Не дай бог никому такого «устройства».

Причин осуждать тебя у меня было в избытке. Так же, как и жалеть, и опекать, и помогать тебе – чем смог, уж прости.

Дело не в ответственности, скорее всего. А в чем? В моей привязанности к тебе и все-таки – любви. Братской, что ли… Дурацкое слово.

Мое «мещанское устройство» стоило мне немало, поверь. Жить с женщиной, зная про все ее добродетели, и не желать ее – не так уж сладко. И упрекнуть ее не в чем, и пожаловаться не на что. Хорошая, верная, преданно служащая. Чудесная жена, трепетная мать. Замечательная хозяйка. И… чужая, совершенно чужая. Вот кошмар-то! И благодарность к ней, и нескончаемое глухое раздражение…

И есть ты… Абсолютно далекая от совершенства. Капризная, лживая, неверная, ветреная… Но… родная. Из моего ребра – точно.

Вот как смешно получается! А жить надо! Мне не было с ней плохо. Мне с ней было нормально. А хорошо мне было только с тобой. Утешил твое самолюбие? Так плохо мне тоже было только с тобой. С тобой был высочайший градус всего – и плохого и хорошего. А с ней – всю жизнь нормальная температура. И ведь это – чистая правда.

И что мне было делать со всей этой правдой? Сойти с ума? Повеситься? Сбежать? Нет. Не смог. Да и не хотел. Оставалось одно – жить.