Читаем Вернадский полностью

Поощрял или нет Вернадский инакомыслие по отношению к своим идеям? Мне это неизвестно. В разговорах с его учеником К. П. Флоренским и с Б. Л. Личковым я ничего такого не услышал. Напротив, отзывы были прямо противоположные. Вот что писал о Вернадском Личков:

Нелепо представлять Владимира Ивановича какой-то особенной личностью. Он был близок к идеалу учёного, да и то с некоторыми существенными оговорками. Для него, как мне кажется, характерно именно отсутствие сверхобычных качеств.

Этим его пример особо поучителен. Он был, как бы сказать, обыкновенным великим человеком.

Как все люди, обладающие сильным и добрым характером, он сохранял в себе некоторую детскость, порой даже наивность. В юности его сдерживала боязнь показаться смешным.

Перед самим собой он был искренен всегда и до последней степени. В общении с другими не позволял себе лжи, лицемерия. Обладал великолепной способностью восхищаться чужой и не удовлетворяться своей работой.

Всякий человек наибольшим образом раскрывается с детьми.

Вернадский любил детей и был душевно близок с ними. В его времена взаимоотношения детей и родителей были не такими, как ныне. Мир детей резко отделялся от мира взрослых. Глава семейства был нередко для них недосягаем и далек, почти как царь для своих подданных. От детей требовали прежде всего полного послушания.

На детей он никогда не кричал, не ругал их — только отдалялся, замыкался. На них это действовало сильнее, чем окрики и упреки.

Владимир Иванович любил гулять с детьми. Когда они подросли, нередко брал их с собой в командировки, экскурсии.

«Дорогой папочка, — пишет ему сын Георгий, — очень грустно, что ты уехал, ты мне так много дал за тот месяц, что был здесь…»

Отец шлет сыну подробные письма, рассказывает о виденном и передуманном, делится своими планами. Это письма-беседы, чаще всего — об истории, о древнерусской живописи, завоевании Сибири, северных путешествиях новгородцев, о Византии… Он всегда остается требовательным собеседником.

«Получил очень суровый выговор от папочки, — жалуется матери Георгий, — за неинтересные письма, но что же мне делать, если иначе писать не умею».

Из письма Нины Владимировны Вернадской-Толль: «Когда я вспоминаю свое детство, отец всегда часть всего, что я помню. Я всегда, всю жизнь могла ему абсолютно верить и все сказать о себе, и он всегда всё понимал и старался понять».

В Вернадовке отец учил её слушать землю: ложиться, прикладывая ухо к земле. И тогда доносится издали стук поезда, неслышимый в воздухе (так некогда слушали древние славяне топот приближающихся орд кочевников).

Они ходили в лес за грибами, вслушиваясь в лесные шорохи и птичьи песни, узнавая растения. Он радовался мелодиям лугов и лесов; подолгу рассматривал цветы, поднося их близко к лицу; по вечерам выходил с детьми в поле встречать появляющиеся на небе созвездия.

Звезды, разбросанные будто бы в беспорядке, выстраивались в группы, создавали точечные узоры, получали имена и приобретали прошлое — легендарное прошлое, выдуманное греческими пастухами и поэтами. Он смотрел в звездное небо широко открытыми глазами, и словно не было для него десятилетий жизни, и он снова был мальчиком, летящим среди звезд…

В еде Вернадские были неприхотливы: кислые щи, котлеты с кашей, клюквенный кисель (с годами Владимир Иванович стал избегать мясного; всегда терпеть не мог «внутренностей»: печенок, почек). Водки и вина не было вовсе.

Рано утром — в шесть часов — чашечка кофе, прогулка, работа; завтрак в полдень. В молодости он работал порой и ночью, но с годами ложился сравнительно рано — в десять — одиннадцать вечера; днем спал редко.

Он любил солнце. Летом в Вернадовке записал: «Я хочу иметь возможность жить где-нибудь, где тепло, где лучше природа, где больше лета и больше свободы». (Он, любитель солнца и тепла, стал инициатором научных работ в самой «холодной» области естествознания — мерзлотоведении.)