Тетя Дот так хорошо знала лицо Люси, что казалось абсурдным изучать его сейчас, пытаясь найти признаки, что ей достанет характера, крепости духа, достанет чувства юмора – если бы всего этого было достаточно, можно было бы перестать беспокоиться. Да, у нее благородный лоб, все черты такие милые, такие спокойные, умные добрые глаза. Но достаточно ли в этих глазах ума? Или они прекрасны прежде всего своей добротой? Черты лица были мелкими, и поэтому рот казался крупноватым, но он тоже был добрым и смешливым. Она щедра, она легко прощает, ее легко сделать счастливой, но также легко она впадает в отчаяние – тете Дот, с тревогой изучавшей любимое лицо, казалось, что все это она видит в очертаниях губ. Хватит ли ей сил? Хватит ли ей сил – в том случае, если ужасный вопрос все-таки настигнет ее, – на то, чтобы выстоять, остаться, или – в равной степени – бежать… Бежать, бежать, чтобы спастись…

Усилием воли мисс Энтуисл прогнала эти мысли. Боже правый, куда ее занесло! Это невыносимо, со страшным предположением невозможно здесь справиться, на него наталкивает все, куда ни посмотришь, чего ни коснешься. А Люси, которая не могла понять, почему тетя Дот так пристально разглядывает ее лицо и особенно рот, естественно, спросила:

– У меня что-то не то с лицом?

И тогда мисс Энтуисл смогла улыбнуться, подошла и снова села рядом с ней на софу.

– Нет, – сказала она и взяла Люси за руку. – Мне что-то расхотелось читать. Лучше давай кое-что обсудим.

И, держа руку Люси, которая сначала слегка испугалась, но вскоре успокоилась, поняв, о чем пойдет разговор, принялась обсуждать важный вопрос: что приготовить на ужин и что питательнее – яйцо-пашот или чашка говяжьего бульона.

XXX

Затем, со всей осторожностью, поскольку была уверена, что Люси это не понравится, она объявила, что если Эверард возвращается завтра днем, то утром ей лучше уехать к себе на Итон-террас.

– Я вам, влюбленным голубкам, совершенно ни к чему, – весело заявила она и приготовилась к возражениям: ну действительно, малышка быстро выздоравливала, и не было никакого резона, почему бы ей и Эверарду сразу же не предаться любовным играм.

К тому же с собой она привезла только ночную рубашку и туалетные принадлежности и не могла так долго носить одно и то же.

Но, как ни странно, Люси не только сразу согласилась, но даже выглядела так, будто у нее гора с плеч свалилась. Мисс Энтуисл и удивилась, и обрадовалась. «Она его обожает, – подумала она, – и хочет остаться с ним наедине. Если Эверард так много значит для нее, то какая разница, нравится ли он мне и всем остальным?»

И все те ужасные, невероятные вещи, о которых она думала всего полчаса назад, улетели прочь, словно унесенная ветром паутина.

Но ровно в половине восьмого, когда она в комнате на другой стороне дома приводила себя в порядок перед встречей с Честертон и вечерней трапезой, которую она ограничила до намека на трапезу, хотя Честертон тем не менее настояла, что будет прислуживать за столом с соблюдением всех церемоний, она услышала, как зашуршал под колесами гравий. Это мог быть только Эверард. Он вернулся.

«Боже мой!» – сказала себе мисс Энтуисл, а ведь она планировала уехать до его возвращения!

Смысла делать вид, что она не обеспокоена, не было – она разволновалась, щетка, которой она причесывала свои симпатичные седые волосы, дрожала у нее в руке. Ужин наедине с Эверардом! Что ж, по крайней мере, она должна быть благодарна, что он приехал несколькими минутами позже и не застал ее восседающей на его месте. Но что могло случиться, если бы застал? Мисс Энтуисл, при всем своем беспокойстве, не могла не рассмеяться. К тому же она подбадривала себя рекомендациями доктора. Она была защищена его авторитетом. Во вторник она была незваной гостьей, теперь она стала необходимой помощницей. Не сиделкой: Люси все-таки была не до такой степени больна, в сиделке не нуждалась, но помощница ей была нужна.

Она прислушалась, все еще держа в руке щетку. Ошибки быть не может: это точно Эверард, она слышала его голос. После некоей задержки на то, чтобы высадить пассажира, колеса кэба вновь зашуршали по гравию, кэб развернулся и уехал, и теперь до нее донеслись хорошо запомнившиеся ей размеренные тяжелые шаги. Он шел наверх по непокрытой ковром лестнице. Господи, спасибо тебе за спальни, подумала мисс Энтуисл, снова начав лихорадочно приглаживать волосы. Что бы мы делали без спален и ванных комнат – мест законного уединения, мест, где мы имеем полное право запереться и куда даже самый разгневанный хозяин не смеет войти?