Садилось солнце, было очень холодно, между тяжелыми тучами прорывались золотые лучи, словно глаз, смотревший сквозь прищуренные отекшие веки. Мудрые коровы, выбрав для себя сухие местечки, разлеглись по лугу. Ветер прямо из заката насквозь продувал пальто Люси, она запахнулась в него так плотно, как только могла, и они бродили между надворными постройками и обследовали ограду по всей ее длине. Головная боль, несмотря на то что ночью она крепко спала, не прошла, а к обеду у нее разболелось горло. Она ничего не сказала об этом Уимиссу, потому что была уверена, что к утру ей полегчает. Простуды у нее всегда проходили быстро. К тому же она помнила – он ей часто об этом говорил, – что больные его раздражают.

За ужином щеки у нее были красные, а глаза ярко блестели.

– Кто это у меня такая хорошенькая! – воскликнул, заметив это, Уимисс.

Он и в самом деле был сегодня ею доволен. Весь день она снова была его Люси, такой нежной и сладкой, ни разу не сказала свое «но» и не пыталась выйти из комнаты. Она беспрекословно его слушалась, и сейчас, в этом ярком свете, с ярким румянцем, действительно была хороша.

– Кто это у меня такая хорошенькая! – повторил он, накрыв рукой ее руки. Честертон при этом смотрела в пол.

Потом он заметил, что она накинула на плечи вязаный шарф и осведомился:

– Чего ради ты нацепила эту штуку?

– Мне холодно, – сказала Люси.

– Тебе холодно? Чепуха! У тебя руки горячие, как печка. Только сравни с моими.

И тогда она сказала ему, что, наверное, простудилась, а он, убирая свою руку и с перевернутым лицом, объявил:

– Что ж, если вспомнишь, что ты творила вчера, то поймешь, что заслужила.

– Полагаю, что да, – согласилась Люси и пообещала, что через двадцать четыре часа вся ее простуда пройдет.

Позже, в библиотеке, когда они остались одни, она спросила, что, может, ей стоило бы лечь спать отдельно, чтобы не заразить его, но Уимисс и слышать об этом не желал. Лично он никогда не простужается и считает, что все мало-мальски разумные люди тоже не страдают простудами, к тому же, чтобы разлучить его с собственной женой, требуется кое-что посерьезней, чем обычная простуда. И кстати, после вчерашнего она заслужила простуду: «Кто у нас тут маленькая бесстыдница? – вопросил он, потрепав ее за ушко. – Кто вчера разгуливал в одном одеяле?» Несмотря на то что вчера это вызвало у него приступ страшного гнева, воспоминание, судя по всему, было все равно приятным, потому что на этот раз признаков гнева не наблюдалось. Да и вообще, она вряд ли простудилась: она же не шмыгала носом и не сморкалась…

Люси согласилась, что вряд ли она действительно заболела и выразила уверенность, что к утру все в нее будет в порядке.

– Да, и ты знаешь, что мы должны выехать ранним поездом, – сказал Уимисс. – Запомни, мы должны выйти из дома ровно в девять.

– Да, – сказала Люси.

А сейчас – поскольку она плохо себя чувствует и ее бросает то в жар, то в холод и она понимает, что еще рано, но все равно хотела бы лечь, – больше всего Люси хотелось куда-нибудь забиться и побыть одной. Хоть недолго.

– Хорошо, – бодро сказал Уимисс. – Тогда я тоже лягу.

XXVI

Однако эта ночь показала, что Люси может быть весьма утомительной: она так металась по постели, что совместный сон не принес никакого комфорта и даже превратился в испытание, потому что чем дальше, тем меньше она внимала его требованиям успокоиться, и около двух часов исстрадавшийся Уимисс перешел, волоча за собой одеяло и подушки, в свободную спальню и наконец-то мирно уснул.

Он проснулся в семь и поначалу не мог понять, где он и почему здесь очутился, особенно когда протянул руку и не обнаружил рядом жены. Потом вспомнил и оскорбился тем, что его вытеснили из собственной постели. Если Люси считает, что она и по ночам может быть столь же беспокойной, что и днем, то она ошибается и он сейчас же встанет и втолкует ей это.

Она спала, весьма неаккуратно – все простыни сбились. Он стал их поправлять, она проснулась, он нырнул в постель и, протянув руки, сказал: «Иди-ка сюда», но она не пришла.

Тогда он внимательно посмотрел на нее: глаза у нее были совсем больные, она что-то неразборчиво прохрипела. Стало очевидно, что у нее серьезная простуда – как же это утомительно!

– А ты меня обманула! Сказала, что к утру все пройдет! – воскликнул он.

Она опять что-то прохрипела. Ясно, горло болит, что тоже весьма утомительно.

– Сейчас половина восьмого, – объявил он. – Имей в виду: нам надо выйти из дома ровно в девять.

Неужели она не выйдет из дома ровно в девять? Это предположение было настолько чудовищным, что он даже не собирался его рассматривать. Он поедет в Лондон один? В первый же раз после того, как женился? В одиночку на Ланкастер-Гейт, как если бы у него вообще не было жены? И какой толк от жены, если он не может поехать с ней в Лондон? А все потому, что она так вела себя в его день рождения.

– Что ж, – сказал он, сидя на кровати и глядя на нее, – надеюсь, ты довольна результатами своего поведения.

Но какой смысл разговаривать с кем-то, кто в ответ только хрипит что-то нечленораздельное?

Он встал, поднял жалюзи.