И тогда Люси, упав тетушке на грудь, разрыдалась и все рассказала, а ее чудесная, непредсказуемая, невероятная, обожаемая тетка, вместо того, чтобы расстроиться и заставить Люси чувствовать себя неблагодарной дрянью, проявила сочувствие и понимание. Они сидели на софе, обнявшись, обе в слезах, но это были сладкие слезы, потому что обе чувствовали невероятную любовь друг к другу. Мисс Энтуисл жалела только о том, что позволяла себе критиковать человека, которого ее дорогая детка так любит, а Люси жалела только о том, что у нее были секреты от дорогой тетушки, которую Уимисс почему-то так не любит. Милая, милая тетушка Дот! Сердце Люси разрывалось от благодарности, нежности и жалости – жалости, потому что она сама так невероятно счастлива, купается в любви и по сравнению с ее жизнью жизнь тетушки Дот кажется такой пустой, такой одинокой, и останется таковой до самого ее конца; в свою очередь, сердце мисс Энтуисл разрывалось от жалости к бедной Джимовой овечке, которая с таким бесстрашием, вся светясь от любви, отдавала себя в руки чужака-мужа. Конечно, вскоре он перестанет быть чужаком, а станет вполне даже хорошо знакомым мужем, но станет ли он от этого лучше? Они плакали, обменивались поцелуями, снова плакали, и каждая держала свои соображения при себе.

Вот почему мисс Энтуисл явилась вместе с Люси в контору по регистрации браков и стала одной из свидетелей.

Уимисс, завидев ее, пережил один из худших своих моментов. Сердце его подскочило и рухнуло, чего с ним еще никогда не бывало, потому что он подумал, что вот сейчас разразится скандал и он никогда не получит своей Люси. Но, взглянув на Люси, он понял, что это не так. Ее лицо было безоблачным, как утро прекрасного дня, глаза цвета нигеллы были полны нежности, а на губах играла легкая улыбка – улыбка счастья. Хорошо бы, чтобы она сняла шляпку, подумал Уимисс с гордостью, чтобы регистратор, увидев ее с коротко стрижеными волосами, подумал, как она молода, – и хорошо бы, чтобы старый болван усомнился, что она уже вошла в брачный возраст, и начал задавать вопросики! Как забавно бы все получилось!

Сам же он произвел на мисс Энтуисл, стоявшую во время церемонии рядом с Люси, впечатление школьника-переростка, только что, в результате немыслимых усилий, завоевавшего серебряный кубок или еще какую награду. Его раскрасневшаяся физиономия имела именно такое выражение скрытого триумфа и гордости.

– Наденьте вашей супруге на палец кольцо, – приказал регистратор, миновав первую половину церемонии.

Уимисс, вне себя от радости, совершенно забыл, что ему надлежит делать. А Люси, протянув вперед руку с растопыренными пальцами, просияла от счастья, услышав слова «вашей супруге».

«Не надо ж ни биенья в грудь, ни воплей, ни слабости презренной»[9], – процитировала про себя мисс Энтуисл, глядя на то, с каким старанием эти двое трудились над тем, чтобы кольцо заняло положенное место на соответствующем пальце. «Нет, он действительно… милый. Но какая странная штука жизнь! Интересно, что он делал в этот же самый день в прошлом году, он и его бедная тогдашняя жена?»

Когда все было закончено и они вышли к поджидавшему у входа такси, которое должно было отвезти их на вокзал, мисс Энтуисл осознала, что именно здесь и сейчас им предстоит расстаться и она не только не будет больше сопровождать Люси – она больше ничего не сможет для нее сделать. Только любить. Только выслушивать. И она всегда будет готова ее любить и выслушивать, но лучше всего для ее девочки было бы, если бы она не нуждалась больше ни в тетушкиной любви, ни в тетушкиной готовности выслушать.

В этот последний миг она вдруг импульсивно положила Уимиссу руку на грудь, глянула в его раскрасневшееся лицо победителя и сказала:

– Будьте к ней добры.

– О, тетя Дот! – смеясь, воскликнула Люси и напоследок снова ее обняла.

– О, тетя Дот! – рассмеялся Уимисс, энергично тряся ей руку.

Они спустились по ступенькам, а она осталась наверху, совсем одна, глядя, как две головы повернулись к заднему окошку автомобиля и как мелькнули четыре махавших ей на прощание руки. Казалось, даже через заднее окошко такси на нее лился триумф и восторг. «Ну что же, – думала тетя Дот, когда такси наконец скрылось из виду и она медленно побрела домой, – он действительно, гм, милый».

XIV