Оказалось, что страшно не родиться инвалидом, а стать им, когда ты перепробовал все виды спорта, посетил пару стран, замечтался и даже немного влюблялся.

– Повторить чей-то успех, – посмеялся, прикрыв глаза и опустив голову, – стать великим баскетболистом, перекидывающим мяч из одного конца поля в другой одним движением, – Вильгельм резко стартанул, чуть обрызгав меня водой из осенних луж и раскидывая желтеющие листья.

Его мах руки означал зов на новый марафон по всему дворику, что было ужасной идеей: стоило Вильгельму отпустить одно колесу, как вдруг на повороте он звонко упал, промочив насквозь брюки. Часть меня кричала о том, что не стоило позволять ему самому выезжать вперёд, а, придерживая ручку колесницы, везти его самой в палату. Когда штаны Вильгельма наполнились лужей, а его глаза – слезами, а я добежала к его тонущему телу, в больничных дверях показалась знакомая фигура, увеличивающаяся в размере – его мама.

– Вилли! – кричала она, подбегая всё ближе к нам и злостно поглядывая на меня. – Вы сверхнулись! – оттолкнула меня, спускаясь к своему сыну. – Я искала тебя по всей больнице вместе с врачом, – стала поднимать худого Вильгельма. – Я говорила тебе, – смотрела на меня, – не подходить к нему и держаться подальше.

– Извините, – тогда мне стало стыдно ни за что.

Из глаз Вильгельма, моего нового друга, чью дружбу нужно было заслужить, стекали горькие слёзы, отчего я подумала, что у него перелом, но он тихо произнёс:

– Я потерял всё, – слабо всхлипывая носом и прижавшись к матери, стоявшей рядом и тоже начинающей плакать.

«Я утоплюсь в луже»

Лучи солнца нагло проникли в комнату одного из карлингенских отелей, куда завалилась спать Элиза Броер, и падали на кровать совсем другого дома, в котором она проснулась. Знакомое лицо, повисшее над её спящей фигурой, скрещенные руки, опиравшиеся на колени, дорогой костюм, а в комплекте с ним и те самые лакированные туфли.

– Ребекка, – – – парень нежно прошептал открывающей глаза Элизе.

– Элиза, – напомнила она ему, протирая свои глаза кулаками.

– Ребекка, – Симон резко встал и, сделав два шага вдоль комнаты, произнёс: – Будь мила – перестань врать!

Вся ошеломлённая тем, что оказалась совсем не в той кровати, а в какой-то светской обстановке, девушка разволновалась и, укрыв себя одеялом, зарылась в нём.

– Это сон, – уверяла она.

Светловолосый Симон с чертами лица острыми решился подойти к комку, лежащему на кровати, и содрать с него простынь. Вцепившись в одеяло, «Ребекка» не хотела вылезать из воображаемого купола и закричала звонкое «мама!», как вдруг в комнату забежала женщина лет пятидесяти с короткими прямыми волосами в шёлковой пижаме и страшных очках.

– Дети, – поправив их, строго глянула она на «детей», из-за чего Симон наконец отпустил одеяло, а Элиза высунула оттуда два глаза, – не стоит ссориться по пустякам: вы столько не виделись и снова ругаетесь!

– Я – Элиза, – пробормотала в одеяло.

– До сих пор веришь в сказки! – искусственно посмеялась «мама» и выбежала из комнаты.

– Столько лет прошло, – Симон уселся на кровать и стал взглядом радостным поливать её лицо, – а ты всё такая же!

– Я – Элиза, – нервно продолжала повторять она, вцепившись в кровать.

– А я ведь сразу всё понял, – ударил рукой по одеялу – послышался звонкий хлопок, – эта история про вино и отца: ты же ненавидела даже запах алкоголя, пока все вокруг упивались.