Читаем Великоруссы полностью

По отношению к песенному творчеству, уже Бодянский (в 1837 г.) доказывал, что южно-русская народная поэзия представляет совершенную противоположность с поэзией северно-русской. В песнях великоруссов заключается глубокая унылость, мрачность, покорность судьбе, томность и «какое-то раздолье и плавная протяженность», обусловливаемые, по мнению Бодянского, влиянием суровой, бедной, однообразной природы. Великорусс редко передает природе свои жалобы, чувствования, думы; его взгляд, так сказать, скользит по природе, не проникает вглубь; оттого описания его поверхностны, как бы мимоходом набросаны; всего чаще он предается забвению, хочет растеряться в своих протяжных, заунывных звуках и переливах, в полном смысле слова – «заливается»; отсюда же и «отрицательные сравнения, столь любимые, повсеместные в песнях северно-русских». «Историческими песнями великороссиянин небогат... Он охотнее остается в своем семейном кругу... Но всего чаще предается глубокому унынию, или же, с тоски, беззапретному разгулу, просторному раздолью, отчаянному самозабвению, и, стараясь отделиться от окружающего его, ищет потеряться в протяжных плавных звуках, потопить в них и свое горе, и себя-горемыку. Это – поэзия повествовательно-описательная». Совсем другое, по Бодянскому, поэзия южно-руссов, малороссиян, переживших бурную историю, постоянно боровшихся с ордами азиатов, с татарами, турками, поляками, выработавших себе такие исторические явления, как казачество и «гайдамацство». В поэзии их слышится горькая жалоба на судьбу, глубокая тоска, недовольство своим жребием; ладе в песнях веселых, гульливых, шуточных – замечается примесь грусти и кручины. Изложение везде почти драматическое, и в этом отношении они единственны в своем роде и стоят выше песен всех прочих славян. Кроме того, они выше прочих и своей музыкой, напевом, поэтическим языком, стройным и разнообразным ритмом; «песня – дневник малороссиянина, в который он вносит всё, что ни мыслит, ни чувствует, ни делает». Описания в них лишь эпизодические, «всегда притом удивительно согласные с природой» и «употребляемы лишь для точнейшего, сильнейшего выражения душевных чувств»; «напротив, всюду порыв страсти, сжатость, лаконизм выражения, простодушие, естественность, особенная нежность и сила чувств», тогда как в песнях северно-русских (по замечанию Максимовича) «больше искусственности, некоторого рода произвол, желание прикрас». «Сравнения в малорусских песнях почти всегда положительные», а не отрицательные, как у великоруссов. «В великорусских песнях», – замечает Костомаров, – «есть тоска, раздумье, но нет почти той мечтательности, которая так поэтически пленяет нас в южно-русских песнях». Участие природы, столь необычайно сильное в песнях южно-руссов, очень слабо в великорусских; «даже любовное чувство редко возвышается здесь над материальностью», тогда как в малорусских «достигает высочайшего одухотворения». «Историческое воспоминание в великорусских песнях сейчас обращается в эпос и превращается в сказку, тогда как в песнях южно-русского племени оно более удерживает действительность и часто не нуждается в возведении этой действительности до эпоса для того, чтобы блистать силой роскошной поэзии». Лучшими великорусскими песнями Костомаров склонен был считать разбойничьи, в которых он усматривал «ту же стихию общинности, то же стремление к воплощению государственного тела, какое находим во всем проявлении исторической жизни великорусского племени»