Читаем Вехи полностью

несчастие;   с   исторической   и   моральной   точки   зрения   это   есть   его   грех.   И   так   как   в

конечном   счете   все   движение   как   по   своим   целям,   так   и   по   своей   тактике   было

руководимо   и   определяемо   духовными   силами   интеллигенции   –   ее   верованиями,   ее

жизненным опытом, ее оценками и вкусами, ее умственным и нравственным укладом, – то

проблема   политическая   само   собою   становится   проблемой   культурно-философской   и

моральной,   вопрос   о   неудаче   интеллигентского   дела   наталкивает   на   более   общий   и

важный вопрос о ценности интеллигентской веры.

К той же проблеме подводит и другой отмеченный нами факт. Как могло случиться,

что   столь,   казалось,   устойчивые   и   крепкие   нравственные   основы   интеллигенции   так

быстро   и   радикально   расшатались?   Как   объяснить,   что   чистая   и   честная   русская

интеллигенция,   воспитанная   на   проповеди   лучших   людей,   способна   была   хоть   на

мгновение   опуститься   до   грабежей   и   животной   разнузданности?   Отчего   политические

преступления   так   незаметно   слились   с   уголовными   и   отчего   «санинство»   и

вульгаризованная   «проблема   пола»   как-то   идейно   сплелись   с   революционностью?

Ограничиться   моральным   осуждением   таких   явлений   было   бы   не   только

малопроизводительно, но и привело бы к затемнению их наиболее характерной черты; ибо

поразительность их в том и состоит, что это – не простые нарушения нравственности,

возможные   всегда   и   повсюду,   а   бесчинства,   претендующие   на   идейное   значение   и

проповедуемые как новые идеалы. И вопрос состоит в том, отчего такая проповедь могла

иметь   успех   и   каким   образом   в   интеллигентском   обществе   не   нашлось   достаточно

сильных   и   устойчивых   моральных   традиций,   которые   могли   бы   энергично

воспрепятствовать ей. Прочувствовать этот вопрос – значит непосредственно понять, что

в   интеллигентском   миросозерцании,   по   меньшей   мере,   не   все   обстоит   благополучно.

Кризис политический и кризис нравственный одинаково настойчиво требуют вдумчивого

и беспристрастного пересмотра духовной жизни русской интеллигенции.

Нижеследующие строки посвящены лишь одной части этой обширной и сложной

задачи – именно попытке критически уяснить и оценить нравственное миро воззрение

интеллигенции. Конечно, конкретно различные стороны духовной жизни не существуют

обособленно;   живую  душу  нельзя  разлагать   на  отдельные  части  и  складывать  из  них,

подобно   механизму,   –   мы   можем   лишь   мысленно   выделять   эти   части   искусственно

изолирующим процессом абстракции. В частности, нравственное мировоззрение так тесно

вплетено   в   целостный   душевный   облик,   так   неразрывно   связано,   с   одной   стороны,   с

религиозно-философскими   верованиями   и   оценками   и,   с   другой   стороны,   с

непосредственными   психическими   импульсами,   с   общим   мироощущением   и

жизнечувствием, что самостоятельное теоретическое его изображение неизбежно должно

оставаться   схематичным,   быть   не   художественным   портретом,   а   лишь   пояснительным

чертежом; и чистый, изолированный анализ его, сознательно и до конца игнорирующий

его   жизненную   связь   с   другими,   частью   обосновывающими   его,   частью   из   него

вытекающими,   духовными   мотивами,   здесь   вообще   и   невозможен,   и   нежелателен.

Чрезвычайно трудно распутать живой клубок духовной жизни и проследить сплетение

образующих его отдельных нитей – морально-философских мотивов и идей; здесь можно

наперед рассчитывать лишь на приблизительную точность. Но и несовершенная попытка

анализа   весьма   важна   и   настоятельно   необходима.   Нравственный   мир   русской

интеллигенции – который в течение многих десятилетий остается в существенных чертах

неизменным,   при   всем   разнообразии   исповедывавшихся   интеллигенцией   социальных

вероучений,   –   сложился   в   некоторую   обширную   и   живую   систему,   в   своего   рода

организм,   упорствующий   в   бытии   и   исполненный   инстинкта   самосохранения.   Чтобы

понять   болезни   этого   организма   –   очевидные   и   угрожающие   симптомы   которых   мы

только что указали, – надо попытаться мысленно анатомировать его и подойти хотя бы к

наиболее основным его корням.

I

Нравственность,   нравственные   оценки   и   нравственные   мотивы   занимают   в   душе

русского интеллигента совершенно исключительное место. Если можно было бы одним

словом охарактеризовать умонастроение нашей интеллигенции, нужно было бы назвать

его морализмом. Русский интеллигент не знает никаких абсолютных ценностей, никаких

критериев,   никакой   ориентировки   в   жизни,   кроме   морального   разграничения   людей,

поступков,   состояний   на   хорошие   и   дурные,   добрые   и   злые.   У   нас   нужны   особые,

настойчивые   указания,   исключительно   громкие   призывы,   которые   для   большинства

звучат   всегда   несколько   неестественно   и   аффектированно,   чтобы   вообще   дать