Читаем Век Вольтера полностью

Увлекательное изучение восьмисот страниц Честерфилда позволило двум читателям составить высокое мнение о его уме, если не о его морали. Его английские современники, не читавшие его писем, были склонны слишком легко классифицировать его как остроумца, а не философа. Им понравилось его замечание в верхней палате парламента, что «мы, милорды, можем благодарить небеса за то, что у нас есть что-то лучшее, чем наши мозги, на которые мы можем положиться».119 Они видели, как он играл в азартные игры, как любой грабитель или дурак, и знали (в чем он признался своему сыну), что он не был образцом целомудрия. Раздраженный Джонсон назвал «Письма» прививающими «мораль шлюхи и манеры танцмейстера».120 Это, как и многие другие указы Великого Чама, было несколько односторонним; Честерфилд учил молодежь морали своего времени и класса, а также манерам вежливого политического мира; мы должны помнить, что он готовил своего сына к дипломатической деятельности, а ни один дипломат не осмелится исповедовать христианство через границы.

Тем не менее, большая часть морального учения, предложенного Филиппу, была превосходной. «Я часто говорил вам в своих прежних письмах (и это, безусловно, правда), что самая строгая и скрупулезная честь и добродетель только и могут сделать вас уважаемым и ценным для людей».121 Совет насчет любовниц, вероятно, был попыткой уберечь мальчика от распущенности; обратите внимание на предупреждение: «Что касается беганья за женщинами, то последствия этого порока заключаются лишь в потере носа, полном разрушении здоровья и, нередко, в том, что тебя пронзают насквозь».122 Сам Джонсон в минуту прощения подумал, что «Письма лорда Честерфилда к сыну можно было бы сделать очень красивой книгой; уберите безнравственность, и она должна быть в руках каждого молодого джентльмена».123 Возможно, «Письма» недостаточно прививали честь, порядочность, мужество и верность, но нельзя сказать, что Честерфилд принимал богатство или место за добродетель или мудрость. Он превозносил Мильтона, Ньютона и Локка гораздо выше политиков того времени. Мы видели, как он поддерживал дружбу с лучшими писателями своего времени. Он горячо ценил хорошую литературу, даже если не был очарован словарем. Сам он писал на английском языке, непревзойденном в современной прозе: простом, энергичном, ясном, с достаточной легкостью, чтобы нести груз своей мысли. Несмотря на свой полиглотский и классический кругозор, он предпочитал короткие и резкие слова англосаксонской речи. Вольтер назвал «Письма» «лучшей книгой о воспитании, когда-либо написанной».124а Сент-Бёв назвал ее «богатой книгой, ни одна страница которой не может быть прочитана без того, чтобы мы не вспомнили какое-нибудь счастливое наблюдение».125

Если судить о работе по ее непосредственным плодам, то «Письма» не удались. Молодой Филип Стэнхоуп так и не смог преодолеть свой вялый дух, свои небрежные привычки, свои неловкие манеры, свою нерешительную речь; после всех этих увещеваний у него, по словам Фанни Берни, было «так мало хорошего воспитания, как ни у одного человека, с которым я встречалась».126 Видимо, какая-то причуда рождения или обстоятельств свела на нет пять фунтов наставлений. Филипп страдал от того, что у него были богатые родители и обеспеченное и удобное место; ни страх голода, ни обида подчинения не побуждали его к честолюбию или предприимчивости; как сказал ему расстроенный отец, ему не хватало «той vivida vis animi», той живой силы души, «которая подстегивает и возбуждает молодых людей радоваться, блистать, превосходить».127 Трогательно наблюдать за тем, как стареющий граф щедро раздавал столько мудрых советов и отцовской ласки, но результата не было. «Убедись, — писал он, когда мальчику исполнилось четырнадцать, — что я буду любить тебя чрезвычайно, пока ты этого заслуживаешь, но ни на минуту больше»;128 Однако его последнее письмо к сыну, написанное двадцать два года спустя,129 согрето нежностью и заботой. Месяц спустя Филипп умер в Париже (1768), в возрасте тридцати шести лет, оставив вдову и двух сыновей. Он женился без ведома отца, но Честерфилд простил его, и теперь граф писал покойной жене письма, которые являются образцами вежливости и внимания.130