Читаем Век Вольтера полностью

Он начал с рассказа о суде и казни Каласа. Он рассмотрел историю веротерпимости, преувеличив ее в случае Греции и Рима. Он предвосхитил Гиббона, утверждая, что римские преследования христиан неизмеримо превзошли христианские гонения на еретиков, которых «вешали, топили, ломали на колесе или сжигали ради любви к Богу».53 Он защищал Реформацию как оправданное восстание против продажи индульгенций папством, недавно опозоренным любовными похождениями папы Александра VI и убийствами, совершенными сыном папы Цезарем Борджиа. Он выразил свое потрясение, прочитав недавнюю попытку оправдать резню святого Варфоломея. II Он признал, что протестанты тоже были нетерпимы. III Тем не менее он рекомендовал разрешить протестантское богослужение во Франции и позволить изгнанным гугенотам вернуться.

Они просят лишь защиты естественного права, действительности своих браков, безопасности в отношении состояния своих детей, права наследовать от своих отцов, а также предоставления им гражданских прав. Они не просят ни общественных часовен, ни права на муниципальные должности и достоинства.55

Несмотря на это стратегическое ограничение, Вольтер дал определение толерантности:

Предлагаю ли я, таким образом, чтобы каждый гражданин был волен следовать своему собственному разуму и верить во все, что его просвещенный или заблуждающийся разум будет ему диктовать? Конечно, при условии, что он не нарушает общественный порядок…. Если вы настаиваете на том, что не верить в господствующую религию — преступление, вы осуждаете первых христиан, ваших предков; и вы оправдываете тех, кого вы упрекаете в преследовании их…. Для того чтобы правительство имело право наказывать ошибки людей, необходимо, чтобы их ошибки принимали форму преступления. Они не принимают форму преступления, пока не нарушают общество. Они нарушают общество, когда порождают фанатизм. Поэтому люди должны избегать фанатизма, чтобы заслужить терпимость.56

В заключение Вольтер обратился к Божеству:

Ты не дал нам ни сердец, чтобы ненавидеть, ни рук, чтобы убивать друг друга. Даруй, чтобы мы помогали друг другу нести бремя этой мучительной и скоротечной жизни! Пусть ничтожные различия в одежде, покрывающей наши хрупкие тела, в способах выражения наших… мыслей, в наших нелепых обычаях и несовершенных законах… — словом, пусть незначительные различия, встречающиеся среди атомов, называемых людьми, не служат для нас сигналом к взаимной ненависти и преследованию!.. Пусть все люди помнят, что они братья!57

Мы не знаем, какую роль сыграло это обращение в принятии эдикта о веротерпимости, изданного Людовиком XVI в 1787 году, и дошло ли оно до министров Людовика XV. Как бы то ни было, после задержек, которые испытывали души семьи Калас и их защитников, 9 марта 1765 года Королевский совет объявил об отмене приговора Жану Каласу и признал его невиновным, а Шуазель получил от короля субсидию в размере тридцати тысяч ливров в качестве компенсации вдове и ее детям за потерю их имущества. Когда известие о приговоре достигло Ферни, Вольтер плакал от радости.

Тем временем (19 марта 1764 года) муниципальный суд города Мазамет на юге центральной Франции постановил повесить Пьера Поля Сирвена и его жену по обвинению в убийстве их дочери Элизабет, чтобы предотвратить ее переход в католицизм. Согласно решению суда, две оставшиеся в живых дочери должны были стать свидетелями казни своих родителей.58 Церемония должна была проводиться в виде чучела, поскольку семья бежала в Женеву (апрель 1762 года) и рассказала свою историю Вольтеру.

Сирвен был протестантом и жил в Кастре, примерно в сорока милях к востоку от Тулузы. 6 марта 1760 года младшая дочь, Элизабет, пропала. Родители тщетно искали ее. Епископ Кастра вызвал их и сообщил, что отправил девочку в монастырь после того, как она призналась ему в своем желании стать католичкой. Французский закон, установленный при Людовике XIV, позволял католическим властям забирать у родителей, при необходимости силой, любого ребенка старше семи лет, который просил об обращении. В монастыре у Элизабет начались галлюцинации, она разговаривала с ангелами, срывала с себя одежду и просила, чтобы ее выпороли. Монахини, не зная, как с ней поступить, сообщили об этом епископу, который приказал вернуть ее родителям.