Успех испортил его. Он хвастался, что может превратить любое либретто в хорошую оперу и положить на музыку газету. Он создал длинную череду безразличных опер. Когда руководители Музыкальной академии уставали от него, он сочинял пьесы для клавесина, скрипки или флейты. Людовик XV — или мадам де Помпадур — пришел ему на помощь, поручив написать музыку к опере Вольтера «Принцесса Наваррская», которая имела обнадеживающий успех в Версале (1745). Он был восстановлен в правах в Академии и написал еще несколько опер. По мере того как Париж знакомился с его стилем, он забывал Люлли и провозглашал Рамо непревзойденным монархом музыкального мира.

А в 1752 году он столкнулся с новым вызовом. Виртуозы и композиторы приехали из Италии, и началась шумная война между французской и итальянской музыкой, которая достигнет кульминации в семидесятые годы с Пиччини против Глюка. Итальянская труппа представила в Парижской опере в качестве интермеццо одну из классических комических опер Перголези «Слуга падрона». Друзья французской музыки выступили с памфлетами и Рамо. Двор разделился на два лагеря: мадам де Помпадур поддерживала французскую музыку, королева защищала итальянскую; Гримм нападал на всю французскую оперу (1752), а Руссо объявил французскую музыку невозможной. Последняя фраза «Письма о французской музыке» (1753) Руссо была характерна для его эмоциональной неуравновешенности:

Полагаю, я убедился, что во французской музыке нет ни меры, ни мелодии, потому что язык их не допускает; что французское пение — это только непрерывный лай и жалобы, невыносимые для любого неподготовленного уха; что его гармония груба, без выражения и чувствует только то, чему научилась у своего учителя; что французские арии — это не арии, что французский речитатив — это не речитатив. Отсюда я заключил, что у французов нет и не может быть музыки, а если она у них когда-нибудь и появится, то будет тем хуже для них.

Сторонники французской музыки выпустили в ответ двадцать пять памфлетов и сожгли Руссо в чучеле у дверей Оперы. Рамо был невольно использован в качестве пиесы сопротивления в этой Guerre des Bouffons, или войне буффонов. Когда она утихла, и он был объявлен победителем, он признал, что французской музыке еще есть чему поучиться у итальянской; и если бы он не был так стар, сказал он, он бы вернулся в Италию, чтобы изучить методы Перголези и других итальянских мастеров.

Сейчас он находился на пике своей популярности, но у него было много врагов, старых и новых. Он пополнил их, опубликовав памфлет, разоблачающий ошибки в статьях о музыке в «Энциклопедии». Руссо, написавший большую часть статей, с ненавистью отвернулся от него; а Дидро, отец «Энциклопедии», с почтительной дискриминацией поносил старого композитора в «Le Neveu de Rameau», которую Дидро имел милость не публиковать:

Знаменитый музыкант, избавивший нас от пения Люлли, которое мы исполняли более века, и написавший столько провидческой белиберды и апокалиптических истин о теории музыки — сочинений, которые ни он сам, ни кто-либо другой никогда не понимали. Мы имеем от него ряд опер, в которых можно найти гармонию, обрывки песен, разрозненные идеи, грохот, полеты, триумфальные шествия, копья, апофеозы… и танцевальные мелодии, которые останутся в веках.

Когда в 1760 году, в возрасте семидесяти семи лет, Рамо появился в ложе на возобновлении своей оперы «Дарданус», он получил овацию, которая почти сравнялась с той, что была устроена Вольтеру восемнадцать лет спустя. Король выдал ему дворянский патент, а Дижон, гордящийся своим сыном, освободил его и его семью от муниципальных налогов до скончания веков. В зените славы он подхватил тиф, быстро исхудал и умер 12 сентября 1764 года. Париж торжественно похоронил его в церкви Сент-Эсташ, а во многих городах Франции прошли службы в его честь.

V. САЛОНЫ

Париж был культурной столицей скорее мира, чем Франции. «Те, кто живет в ста лье от столицы, — говорил Дюкло, — отстоят от нее на сто лет по образу действий и мышления». Наверное, никогда в истории город не гудел такой разнообразной жизнью. Вежливое общество и передовая литература были связаны пьянящей близостью. Страх перед адом ушел из образованных парижан, и они остались беспрецедентно веселыми, беспечными в своей новой уверенности, что на небе нет всемогущего людоеда, подслушивающего их грехи. Это раскрепощение разума еще не привело к мрачным последствиям в мире, лишенном божественности и нравственной цели и дрожащем от холода ничтожности. Разговор был блестящим, остроумие резвилось и трещало, но часто переходило в поверхностное баловство; мысль то и дело оставалась на поверхности вещей, словно в страхе не найти ничего под ней; а скандальные сплетни быстро перебегали из клуба в клуб, из дома в дом. Но часто разговоры осмеливались играть на опасных высотах политики, религии и философии, куда сегодня редко кто отважится заглянуть.