Читаем Век испытаний полностью

Исключительно голос женщины, замотанной в пальто, помог Терентию Иванычу понять, что в этой бесформенного вида фигуре без возраста скрывается, в общем-то, молодая особа.

– Правильно, правильно… – Терентий сбавил ход, разобравшись, что всё не так уж срочно. Тем более что галоши на его валенках были настолько истоптаны, что никак не помогали при гололёде.

– Что ж ты, милашка, не бережёшь себя совсем? – Перед дедом открылось очень даже милое создание, с розовыми, как у всех нынче барышень, щеками и маленькими капельками слёз от мороза во внешних уголках глаз.

– Управы, что ли, на вас, модниц, нет? Был бы я твоим батей, уши уже оборвал бы!

– Вы зря шумите, просто немножко не рассчитала, у нас в Харькове тепло и дождь…

Полина никогда не призналась бы, что единственная зимняя одежда – белый и дорогущий тулуп с овчинным воротником, который отец много лет назад подарил ко дню рождения, – был продан прошлой осенью на барахолке по причине отсутствия денег, мужа, счастья, удачи и вообще от безысходности и надобности ехать опять в Москву.

– А, харьковская… Там всегда теплее… Настоящей зимы у вас не бывает! – Терентий Иваныч проследовал по ступеням ко входу и чинно, как дворецкий в царские времена, приоткрыл дверь.

– Пожалуйте, не стесняйтесь! – Настоящий дворецкий никогда себе не позволил бы такой фамильярности, но Терентий зато много раз видел, как те открывают двери перед хозяйскими гостями.

Поля кивнула с благодарностью и прошла внутрь, на секунду почувствовав себя той самой почётной гостьей.

Внутри её окатили волна тепла, уюта и запах еды. Это был тот запах, который она давно не знавала. Дом пахнул иначе, когда он был счастлив. Таким он помнился. Там когда-то были нотки отцовского сапожного клея и маминого мыла для стирки, еды из печки и немного чужого от пришлых заказчиков, что иногда заходили забирать мамино шитьё, но всегда это был аромат её дома. Особенный и родной. Даже когда печь дымила внутрь и мать нещадно ругалась с покойным отцом по этому поводу, всё равно он был свой – этот запах.

Первый шаг в этот новый для неё и большой дом, который приютил детей, знавших тепло асфальтовых котлов, показался ей правильным. Есть такое чувство, когда ты рискуешь и принимаешь неожиданное даже для себя решение, и душа не находит себе места. Ошиблась ли, предадут ли по пути – все эти мысли и тревоги едят тебя поедом до тех пор, пока уже дороги назад не будет. И вот после всех сомнений, тягот выбора и решений ты прибываешь на место и понимаешь – это оно. Здесь не обидят. Вот этот аромат пшённой каши с тонкой ноткой сливочного масла, которую сразу отличит человек, забывший давно его вкус, гомон детишек везде – и на первом, и на втором этажах, и люди в передниках, озабоченно снующие с кастрюлями в дверном проёме, и этот бородатый дворник – вот это всё оказалось для Полины как нельзя кстати. Наконец-то она почувствовала себя в тепле, безопасности, почти как дома.

Терентий заботливо предложил снять жиденькое для этого времени года пальтишко и показал Полине место для обуви.

– Пожалуйте сюда сапожки ваши модные, а Львовну я покличу. – Бородач сам снял одёжу и направился в глубь детского дома, туда, где на первом этаже в совершенно небольшой комнатке располагалась администрация. При хозяине там был гардероб, при министерствах иностранных – тоже, а вот нынешними хозяевами было решено, что использовать площадь особняка следует рациональней, исключительно в пользу его главных квартирантов – детишек, и вся администрация, состоявшая из двух человек – Аллилуевой и Сергеевой, – удовлетворилась лишь парой столов в этой каморке.

– Полиночка! Наконец-то! – С той стороны, куда только что исчез Терентий, появилась Лиза. Дед толком не понял, почему его доклад о гостье из Харькова произвёл такое впечатление на Елизавету Львовну. Она бросила перо, резким движением сняла очки и устремилась ко входу, как будто на её пути никого не было. Иваныч только и успел – что отступить в сторону.

– Сколько ждала тебя, ни письма, ни весточки! Решилась-таки! – Елизавета Львовна обняла Полину с той силой, что может себе позволить человек только в отношении родственника, но это всё же был немного не тот случай. Это было почти так.

После крушения, гибели Артёма и ареста Павла Черепанова их объединила общая беда. Все мытарства Полины в поисках Паши были известны Лизе, но толком помочь или посоветовать нечто дельное она не могла. Сама долгое время пребывала в прострации, и эта Полина скорее была ей полезна, чем наоборот. В те редкие разы, когда бывала в Москве, несмотря на то что иногда уж совсем руки опускались, Поля находила в себе силы и помощь предложить, и с малышом посидеть, и в лавку сбегать – самой-то Боженька пока не дал детишек, да и как быть, если муж под арестом? А ближе и родней, чем Сергеевы, у Поли людей в Москве не было.

– Лизонька, наконец-то! – Поля плакала и всхлипывала на плече у Елизаветы.

Около полугода назад Елизавета Львовна отписалась на харьковский адрес Полины Черепановой: