Итак, о смешном, — он откусил сразу половину, — об объективных законах. В сущности, мы похожи на детей, мы до сих пор не научились набираться терпения. Мы вышли на порог космоса, проползли над атмосферой и закричали, что сейчас же найдем разумных братьев. Мы прошли чуть дальше, всего на шажок, прослушали окружающую нас пустоту, всего пятачок, и не найдя их, закричали о своем одиночестве и уникальности. И так во всем. А в чьих-то головах в это время зреют замыслы, и в каких-то лабораториях варятся зелья, и кто-то дает этим замыслам “добро”, и вот вам, пожалуйста, братья…

Может, и так. Может, тут было так. Или по-другому как-то, не теперь же выяснять. Страшная наука история. Самая беспощадная.

Он резко встал, передернул затвор. Затвор-то кто такой выдумал уродский: снизу справа — под какую руку, спрашивается.

— Что? — вскинулся Ален. — Уже?

Как обычно, он отреагировал первым. Очень он Весту напоминал Пэла. Эх, Пэл, Пэл, где ты, что ты?

— Нет, — сказал он. — Сидите, рано еще.

— А, — только и сказал Дьюги.

— Поня-атно, — проворчал Ларик. Он не одобрял чужой паники, ему собственной хватало. Угрюмый Литейщик промолчал.

Спустившись на пролет, Вест прижался лбом к стеклу, закрыл глаза и некоторое время побыл так, спрашивая себя, что ему мешает бросить всю эту затею. Прямо сейчас. Уйти прямо отсюда и не оглянуться, и пусть потом ищут, пусть находят даже, плевать… Надежда, подумал он. Наверное, все-таки надежда.

С улицы донеслись выстрелы. Две длинные очереди и несколько одиночных. Начинается, подумал Вест, и вытер ладони о комбинезон. Ладони у него вспотели, и он усмехнулся тому, что все-таки боится. Остальные надеются на него, конечно, потому и спокойны. А он? Как же все-таки ему быть, он же до сих пор ничего не решил. Одно несомненно: их надежды сегодня будут обмануты. И похоже, Наум что-то еще затевает, что-то совсем свое, но с ним, Вестом, не прочь поделиться, он намекал… Выстрелы повторились ближе, ахнул небольшой разрыв. Вест вбежал обратно в зал. Ребята уже были на местах. Он осторожно выглянул, стоя чуть сбоку. Ну вот и все, подумал он.

Уже танки. Уже. Не один — три. Со всех сторон. Невиданные какие-то, серые, ползут, еле помещаясь между домами, задевая выступами, траками, ломая и кроша. Идущий в лоб приподнял орудие, и страшный гром потряс стены.

Управление Стражи. (Месторасположение неизвестно)

У выхода из кабинета маялся все тот же придурковатый Страж. Ткачу он чем-то напоминал Дживви-уборщика. Молодой, решил Ткач, спит и видит внеочередное присвоение, пятиканаль-ный сонник и офицерский плащ. И “плюс” в индексе.

— Велено тебя препроводить, — ухмыляясь, сказал сиреневый.

Он был явно настроен дружелюбно, и тычков, пинков и прочих радостей ожидать больше не приходилось. Еще бы, от самого Крота клиент выходит, на молокососа должно действовать. От одного имени, небось, все нутро зудеть начинает, и его, бедного, аж пополам рвет — то ли во фрунт и глаза навыкате, то ли утечь от греха.

Ткач нервничал. Прежде всего он нервничал от того, каким оказался Крот — вежливым, интеллигентным, обходительным. Сидя в кресле перед фальшивыми книжными полками, в которых был сейф (сразу вспомнился Папашка), Крот вежливо, интеллигентно и обходительно расточал Ткачу похвалы, извинившись мимоходом за бесцеремонный вызов и хамство сиреневых, явившихся за Ткачом в Квартал. Крот помянул все удачные дела Ткача — каждое в отдельности — и чем дальше, тем больше Ткач нервничал, незаметно разглядывая нового хозяина кабинета, где последний раз был пять лет назад. Изложив, наконец, суть задания, Крот опять прошелся о заслугах, пообещал в самом скором времени “решить вопрос” и отпустил, пожелав удачи. Последнее Ткачу особенно не понравилось.

Молодой провел его и усадил на узенькую длинную скамью вдоль стены в караулке, битком набитой сиреневыми. Доска оказалась выпакощена липким, расшатана, Ткач поминутно соскальзывал и вытирал ладони друг о друга и о штаны. Сиреневых все это страшно веселило. От занятой разговором группки часто отходил кто-нибудь, чтобы врезать по тому концу скамьи. Тогда все оборачивались на падающего Ткача и гоготали, Ткача, впрочем, положение пока устраивало.