Я быстро привел в порядок свою одежду и выскочил из палаты. Пробежал, высматривая жену, по длинному коридору, мимо лифта, но ее нигде не было. Стало тревожно. Я договорился в офисе, что в этот день приду на два часа позже, и за это время собирался оформить выписку жены из больницы. А затем, по дороге домой, хотел предложить ей считать сном все, что произошло за это время, тем самым утешив ее и самого себя. Я сел в лифт, спустился на первый этаж. И в вестибюле жены не было. Двор больницы, куда я, запыхавшийся, выбежал, оглядываясь по сторонам, заполнили больные, закончившие свой завтрак. Они вышли подышать прохладой раннего утра. То ли от того, что они уже давно лежали в больнице, то ли по какой-то другой причине, но лица их показались мне уставшими и грустными, хотя каждый держался спокойно. Подходя к фонтану, в котором не было воды, я увидел людей, собравшихся в одном месте и шумно обсуждавших что-то. Протиснувшись между ними, я оказался в первом ряду зрителей.

На скамейке рядом с фонтаном сидела жена. Сняв рубашку от больничной пижамы, она положила ее на колени, выставив всем на обозрение костлявые ключицы и высохшие груди с бледно-коричневыми сосками. Развязав повязку на запястье левой руки, она потихоньку облизывала стежки, будто кровь могла просочиться через наложенный шов. На ее лицо и обнаженные части тела падали лучи солнца.

– И давно она так сидит?

– Господи… Она из психиатрического отделения, должно быть. И ведь молодая такая.

– А что у нее в руке?

– Вроде нет ничего.

– Есть. Кажется, она что-то крепко зажала в кулаке.

– О, посмотрите. Появились, наконец-то.

Оглянувшись, я увидел средних лет охранника и медбрата, с озабоченными лицами бегущих в нашу сторону.

Я стоял и наблюдал за происходящим, будто посторонний, будто один из толпы любопытных, что собрались здесь. Стоял и смотрел на казавшееся изможденным лицо жены, на ее губы, измазанные кровью, словно она небрежно прошлась по ним помадой. Ее блестящие, как будто наполненные водой глаза, безучастно смотревшие на людей, встретились с моими.

Вдруг пришла мысль, что я не знаю эту женщину. И это была правда. Я не лгал. Однако ответственность, с которой мне не удалось совладать, по инерции направила к ней мои непослушные ноги.

– Послушай, что ты делаешь, а? – тихо прошептал я ей, взял рубашку с ее колен и прикрыл лишенную привлекательности грудь.

– Жарко…

Жена едва заметно улыбнулась. Тихой улыбкой, свойственной только ей – женщине, которую, как я считал, хорошо знаю.

– Я разделась, потому что жарко, только и всего.

Левой рукой с четкой линией шрама жена закрылась от солнечных лучей, падающих на лоб.

– …Разве нельзя?

Я раскрыл ее правую руку, сжимающую что-то. На скамью упала птичка, которой жена сдавливала шею. Это была маленькая белоглазка, помятая, с оборванными кое-где перышками. Под глубокими следами от зубов, будто оставленных хищником, алела кровь.

Монгольское пятно

* * *

На сцене опустился темно-фиолетовый занавес. Полуобнаженные танцоры энергично махали руками, пока зрители видели их. Зал громко аплодировал, раздавались даже крики «браво!», но на бис артистов не вызвали. Овации мгновенно стихли, и зрители, взяв свои вещи и одежду, друг за другом потянулись к выходу. Выпрямив скрещенные ноги, поднялся и он. За все пять минут оваций он ни разу не похлопал. Лишь молча, сложив руки на груди, следил за глазами и губами танцоров, жаждущих восторгов публики. Их старания вызывали у него жалость и уважение, но аплодировать хореографу он не хотел.

Пересекая фойе, он бросил взгляд на афишу, уже утратившую свою актуальность. В центральном книжном магазине он случайно увидел этот плакат с рекламой балетного спектакля и задрожал всем телом. Волнуясь, что может не попасть на последнее представление, торопливо заказал билет по телефону. Плакат представлял собой фотографию обнаженных мужчины и женщины, сидящих вполоборота к зрителю. Их тела от шеи до ягодиц были разрисованы красными и голубыми цветами, буйно растущими стеблями и листьями. Изображение испугало его, возбудило и подавило. Ему не верилось, что образ, который он вынашивал почти год, смог воплотить совсем незнакомый ему человек – хореограф. Удалось ли этому человеку раскрыть образ так, как привиделось во сне ему самому? До тех пор, пока в зале не погас свет и не началось представление, напряжение сковывало его так сильно, что не хватило сил даже глотнуть воды.

Однако это было не то. Продвигаясь по фойе, которое заполнили люди из мира балета, великолепные на вид, открытые к общению, он, сторонясь их, прошел к выходу, соединявшему театр со станцией метро. В электронной музыке, роскошных театральных костюмах, в сексуальных движениях и слишком откровенных позах танцоров, несколько минут назад державших в своей власти зал, он не нашел того, чего искал. А искал он нечто более умиротворяющее, более таинственное, более пленительное, более проникновенное.