Читаем Ведьмы с Вардё полностью

В памяти всплыла непрошенная картина. Ее мать и Генрих Браше предаются греховному соитию в полутемном коровнике в канун летнего солнцеворота. Ингеборга посмотрела на Кирстен, стоящую рядом. Помнит ли Кирстен тот случай? Вспоминает ли о нем теперь? Но ее младшая сестренка, похоже, не слушала пастора. Она сосредоточенно накручивала на палец нитку, торчащую из подола передника, и пыталась ее оторвать.

Ингеборга украдкой взглянула на мать. Она была очень красивой – что опасно для молодой вдовы. Тонкая линия шеи, мягкие, золотистые волоски на затылке, выбившиеся из-под белого чепца. Гладкая, чистая кожа без единой морщинки, в отличие от сморщенного, как сушеная ягода, лица фру Браше.

Мать стояла неподвижно и смотрела прямо перед собой как зачарованная. Но когда Ингеборга проследила за направлением ее взгляда, она поняла, что мать смотрит отнюдь не на пастора Якобсена.

Она совершенно открыто и не таясь смотрела на Генриха Браше.

Да, на Генриха Браше с его густыми каштановыми кудрями и прямой ровной спиной, не изможденной непрестанным тяжелым трудом. На Генриха Браше, такого высокого, статного, не обремененного заботами о пропитании семьи. Может быть, он и есть дьявол, затаившийся среди них?

– В помощь своему черному колдовству эти скверные женщины призывают пособников дьявола, именуемых фамильярами, – продолжал пастор Якобсен.

А ведь Марен Олафсдоттер говорила Ингеборге и Кирстен, что у ее матери было два фамильяра, черная ворона и могучий лось. Ингеборга облизнула губы. Во рту у нее пересохло, ужасно хотелось пить. Духота в церкви стала невыносимой. Как там сказала Марен? Пусть они нас боятся. Никак иначе нам от них не защититься.

Среди обвинений, предъявленных матери Марен, было еще и такое: она плыла по волнам, оседлав бочку – и, воздев руки к небу, била белыми молниями в бурное море, а ее черные волосы развевались шипящими змеями под порывами зимней бури.

Именно этого все и боятся: рассказов о колдовстве и заклинании погоды?

Пастор Якобсен завершил проповедь. Все опустились на колени. В тесноте, на холодном и твердом каменном полу. Кто-то громко пустил ветры, и Кирстен хихикнула.

Ингеборге тоже хотелось смеяться. Она сплела пальцы в замок и закрыла глаза. Ущипнула сестру, чтобы та перестала хихикать. Им говорили, что смех и веселье – прямой путь к дьяволу.

– Защити мою мать от лукавого и от соблазнов греховных утех, – прошептала она.

У нее в голове плясал дьявол, лихо выделывая коленца. У него были такие же густые темные волосы и карие глаза, как у Генриха Браше. Дьявол держал за руку ее мать и кружил в бешеном танце, ее золотистые рыжие волосы развевались, как флаг свободы и безудержного забвения. Они кружились, кружились, кружились, дьявол и ее мать… и ни одна сила на свете не смогла бы разбить эту пару.

Последнее воскресенье августа выдалось тихим и ясным. С запада дул мягкий, теплый бриз. Возможно, последний дар теплого лета перед тем, как подует холодный восточный ветер. Жители деревни выходили из церкви и вдыхали всей грудью сладкий воздух, пронизанный светом. Каждый вдох был словно первым в жизни.

Вернувшись домой, Ингеборга и Кирстен сразу сняли чепцы и распустили волосы.

– Пойдем за черникой, – предложила сестре Ингеборга.

Кирстен радостно захлопала в ладоши.

– Можно мне взять Захарию?

– Нет, глупышка. Она будет мешать.

– Она очень хорошая овечка, лучше всякой собаки.

– А вдруг ее утащит лиса? – сказала Ингеборга. – Ты же не хочешь, чтобы Захарию съела лиса?

– Не поощряй сестру в ее глупой привязанности к овце, – холодно проговорила мать. – Кирстен, ты сама знаешь, что овца – это домашний скот. Когда-нибудь мы зарежем ее на мясо.

Кирстен вмиг помрачнела, но ничего не сказала, зная, что мать влепит ей оплеуху за дерзость, если начать возражать.

– Мам, ты пойдешь с нами в лес за черникой? – спросила Ингеборга, не обращая внимания на Кирстен, которая дергала ее за юбку и шептала:

– Не надо!

Ингеборге хотелось, чтобы мать была рядом. Поближе к ней и подальше от купеческого сына.

Но Сигри Сигвальдсдоттер покачала головой.

– Нет, девчонки, у меня есть другие дела, – сказала она, вплетая в волосы синюю ленту.

– Мама, не забывай, что говорил пастор Якобсен. – Ингеборга понизила голос и выразительно посмотрела на мать.

– Ты на что намекаешь, Ингеборга?

В комнате воцарилось тяжелое, тягостное молчание. Ингеборга открыла рот, но все слова застряли комом в горле. Ей хотелось накричать на мать. Не ходи в коровник с Генрихом Браше, потому что вас могут застукать! Мы однажды вас видели, а значит, может заметить и кто-то другой! Но в глазах матери читалась твердая решимость. Она распробовала нечто такое, что пришлось ей по вкусу, и ей явно хотелось добавки. Ингеборга уже поняла, что вразумлять мать бесполезно. Скажешь хоть слово – и получишь пощечину.

Она покачала головой, пожала плечами и взяла две корзинки, для себя и для Кирстен.