Читаем Ведьма полностью

– Да лежи, – отмахнулась Катаржина, – кого ты стеснишь в старой конюшне. Только учти, коли за тобой, скажем, от Черного князя придут… – Гость вздрогнул, Каська приметила, но продолжила как ни в чем не бывало: – Так я лгать не стану. Я ведь всего-навсего баба. Куда мне из-за тебя, безымянного, под пытки Черному Владу лезть да мужа под княжеский гнев подводить…

– Вот и славно, хозяюшка, – начал гость, но дверь скрипнула, и вошла тяжело нагруженная свертками ворожея.

Щедр к бабке Иларий, ревниво подумала Катаржина. А мне и платочка шелкового не принес. Зато вот Юрек, постылый, без платочка или ленты золототканой домой не возвращается. И что с того? От лент объятия горячей не становятся.

– Здравствуй, матушка Катаржина, – низко поклонилась ведунья, опуская на выстланный соломой пол свои свертки, отчего сенная пыль вновь поднялась в воздух. – Случилось что?

– Да ничего, Надзейка, – отмахнулась Кася, ощущая, как щекочет в носу, – пришла гостя проведать.

– Славное дело, госпожа моя, – пропела ворожея. – Людская доброта – она исцеляет, силу прибавляет. Сердце от страдания лечит. Так ли, господин мой?

Она оборотилась к лежащему на спине дальнегатчинцу, но тот только запрокинул голову и закрыл глаза.

– Сердце, Надзея, ничем не вылечить, – отозвалась Катаржина. Встал перед глазами веселый синеглазый манус, а потом – узкая белая ладонь да накрученные на палец рыжеватые волоски.

– Сердце, – хмыкнула Надзя, – как и все в нутре человеческом, на силу и травку откликается, и заживает не дольше расшибленного колена…

– Может, твое и заживет, – недобро отозвался дальнегатчинец, подымаясь на локтях, – ежели имеется. Не говори, мать, о чем не знаешь. Не болело у тебя никогда сердце, раз говоришь, что травка и сила его вылечить могут.

– Болело, – вымолвила Надзя, – совсем как у тебя, мой господин. И мстить хотела, да только местью любимого не воротишь, у Безносой не отымешь… А убийца моего дитятка до сих пор по земле ходит. И от каждого его шага сердце у меня болит. Так болит, что жить мочи нет, но нашлась травка, и нашлась сила. Вот и живу.

Гость осекся. Надзя захлопотала над своими свертками. А Каська уставилась на постояльца, пронзенная острой болью сострадания. Видно, потерял сердитый молодчик свою любимую, вот и бросается на людей, как цепной пес.

– Так если нет твоего серденька на свете, одна только месть и остается, – проговорила Каська осторожно в безотчетной надежде помочь, утешить. – У Цветноглазой не спросишь, так у виновных за вину взыскать надобно. Может, и сердце успокоится.

Сказала и сама испугалась своих слов. Гость почернел лицом, нахмурился, с трудом поднялся на ноги, покачнулся, но удержался за перегородку стойла.

– Это ты обо мне? О моей ласточке? – спросил он спокойно. И этот спокойный, равнодушный голос не вязался никак с блестевшими яростью глазами. – Жива она. Рано хоронишь. Лезешь глупым бабьим умом в то, чего не смыслишь. Извини уж, хозяюшка, при всем почтении дольше у тебя не останусь. Давай мне, бабка, своей травы, пусть на ноги поднимет…

И тут не стерпела Каська, все высказала. Про то, что не понять мужику бабьей доли. Что одних себя они и видят. Что в любви, что в злости одной своей прихоти потакают. Три седьмицы без весточки пропадал синеглазый маг, а появился – будто и не уходил. Ни словечком не обмолвился, не спросил, сколько ночей проплакано. А в самом месть так и ходит, руки в кулаки сжимает.

– Да хоть подавитесь вы своей местью! – вскрикнула Каська, вскакивая. – Пусть твоя ласточка душу себе рвет, по тебе страдает, пока ты свою дурную голову под косу Безносой подставляешь! Пусть…

Хотела бежать в двери, да только качнулся гость, ухватил за руку, подошел на шаг, другой. И глаза, серые, глубокие, смотрели так тепло, так печально.

– Прости, хозяюшка, сотню раз прости. За себя прошу, за Илария, за всех нас перед всеми вами, бабочки, земного прощенья прошу, – вымолвил и упал в ноги, положил горячий лоб на Каськины ножки в кожаных сапожках. Трижды землю поцеловал, и все прощенья просил.

Подняла, обняла, как обнимала бы брата, и схлынуло все темное. До заката просидела Каська со своим гостем. Только как полегчало ему после Надзейкиных трав да ворожбы на колдовском камне, ушел дальнегатчинец, хоть и уговаривала Каська и прощенья просила за свои неосторожные слова. А гость все улыбался, благодарил, ответил, что она глаза ему открыла. Что теперь дорога его другая. Не за местью, за любовью. Так, мол, Иларию и передай – за любовью поехал твой должник и, коли жив будет, расплатится. А нет, замолвит словечко за мануса перед Цветноглазой.

Собрала Каська узелок в дорогу, проводила до ворот.

Высунулась было соседка посмотреть, что за красавца Юрекова жена провожает, но Каська не стала грозить, ругаться.

– Брат мой двоюродный, – со слезами на глазах поведала она соседке, доставая из рукава беленый льняной платочек и прикладывая к щекам. – Не знаю, когда еще и свидимся.

Соседка поцокала сочувственно, покачала головой и, не дождавшись скандала, убралась восвояси. Но ненадолго.