Читаем Ведяна полностью

Это он говорил уже на площади, стоя под фонарём. Было тёмно той глянцевой, густой, влажной темнотой, какая бывает только поздней осенью. Дул ветер, настолько сильный, что мерещилось, что раскачивается фонарь, и круг света, в котором они стояли, шарахался из стороны в сторону. Пахло рекой. Пахло рекой сильно, до головокружения. Роме стало холодно. Он понял, что выдал весь свой запас слов и теперь не знал, что делать. Он с надеждой посмотрел на неё. Понял, что ещё не слышал её голоса, и снова вспомнилось про немоту, но быстро прогнал эти мысли: нет, она не немая, она просто не хочет говорить. Он это по глазам видел.

Однако страх плеснул с новой силой, горло сжалось, и Рома выдал с отчаяньем:

– Тебе куда? – и развёл руками – они стояли на перекрёстке.

Лёгкое удивление отразилось в её чертах. Это были первые эмоции, которые он заметил, даже не то чтобы заметил – померещились. Такое неверное, случайное движение бровями могло быть игрой света.

Она сделала шаг прямо на него, прошла мимо и стала уходить в неосвещённый проулок Нагорного – туда, куда Рома пошёл бы и сам.

Он двинулся следом. Нагнал её и подстроился в шаг. Она шла уверенно, быстро. Темнота не смущала её, выбоины в асфальте – тротуар был словно бомблённый уже в трёх шагах от административной площади – не мешали. Она шла так, будто ходила здесь каждый день и отлично знала каждый метр. Рома держался чуть позади, он сам похвастаться такой уверенной походкой не мог, то и дело спотыкался или ступал в лужи. Она шла, не оборачиваясь, и можно было подумать, что Ромы для неё нет – однако он чувствовал, что это не так: она шла именно с ним, вместе, будто держа его за руку, и он понимал, куда она его ведёт, хотя поверить в это не мог.

Вышли на улицу 40 лет Победы. Здесь было посветлее, ездили машины. Она свернула направо, к выходу из города. Рома – за ней.

– Занятно, – сказал он и усмехнулся. Получилось даже живо. На освещённой и населённой улице он чувствовал себя уверенней. – Мы с тобой соседи. Где-то в одном районе живём?

Она ничего не отвечала, но обернулась и посмотрела на него. Рома окончательно почувствовал себя индюком и решил молчать, лучше язык себе откусить.

Но в молчании страх донимал сильнее. Его уже колотило, успокоиться не мог. Он заглядывал в себя, пытаясь унять страх, но тот не унимался, разум требовал объяснений, простых и понятных, но не получал и терзал ужасом, будто Рома висел над пропастью и болтал ногами, не находя опору. И всё же он шёл, продолжал идти, как заворожённый, вот уже поворот, тут в горку, вот остановка, три халупы на отшибе, у соседей уже не светится ни одно окно, берёза у крыльца раскачивается, треплет крону, ветер несёт с неё желтые листья.

Открыла калитку.

Дошла до крыльца.

Остановилась.

И Рома остановился тоже. Понял, что она может так же войти и в дом, без него, сама. Но не делает ради него – жалеет. Решила оставить ему последнюю спасительную границу, которую он должен перейти сам – перейти и перевести её. Чтобы не умереть со страху, чтобы не сойти с ума. Там, дома, уже никаких границ между ними не будет. Там вообще неизвестно что будет.

Или известно?

Нет, не думать. Раз он смог не говорить, сможет и не думать. Ещё бы не бояться. Позволить себе. Разрешить. Всё как есть. И не бояться.

Он опустил руку в карман, достал ключ. Поднялся на крыльцо. Она чуть отстранилась, пропуская. Вставил ключ, отпер замок. У двери услышал хриплый, заспанный мяв Гренобыча, но быстро заткнулся, куда-то юркнул. Рома шагнул в сторону, пропустил её. Она вошла. Он тоже. Закрыл за собой дверь и пошёл за ней следом, в глубь дома, не зажигая свет.

Она остановилась в большой комнате, некогда гостиной, а теперь, когда Рома жил один, превращённой в кабинет. Рома всё-таки щёлкнул выключателем. Осветился бардак, лежащие повсюду вещи, пыль на мебели, засохшая грязная посуда у компьютера – он тут часто ел. Подумалось, что неудобно перед гостьей, имело бы смысл застыдиться, однако никакого стыда не испытал. Как и страха, отметил вдруг, – страх остался за порогом дома, он словно перешагнул его и теперь был пустой, как сосуд, и из этой пустоты наблюдал за собой и за гостьей с ровным любопытством, похожим в чём-то на то, с каким и она смотрела вокруг.

Окружающее было ей интересно, занятно, но не более. Впрочем, нет. Из окружающего она выделяла два предмета: Рому и Гренобыча.

Кот, притащившийся следом, подошёл к её ногам с глубоким утробным урчанием. Гостья смотрела на него так же без эмоций, никакого ахкотик, ничего. Присела. Кот стал тереться о её колени. Рома ждал, что она его погладит, но она просто смотрела. Кот тёрся и мурлыкал, и у Ромы было твёрдое ощущение, которое он не мог объяснить, что Гренобыч что-то ей рассказывает. И она понимает. Понимает так же, как и его, Ромины, слова. Избавиться от этого ощущения он не мог. Наконец, выговорившись, Гренобыч удалился, вспрыгнул на спинку дивана, сложился там клубком и стал мерцать хищными глазами.