Читаем Ведяна полностью

Было холодно, под ногами скрипел снег, ночь звенела собачьим лаем. Рома прислушался, но ничего интересного: каждый о своём, как всегда. Перед ним был особняк в три этажа с мезонином, окна светились только там и на первом этаже. Перед дверями был стеклянный павильон, освещённый старомодными рожками, в нём стояли две бронзовые борзые собаки в натуральную величину: симметрично друг к другу, они одинаково присели на задние лапы, с охотничьим азартом наклоняя головы, готовые сорваться в бег.

Первый – он был помоложе – пошёл вперёд, открывать двери. Второй следил за Ромой. Держался сзади. Кашлял. В павильоне, пока первый позвонил и в ожидании замер, глядя в глазок камеры, Рома обернулся и сказал:

– Само не пройдёт. Вы бы сходили в поликлинику.

Второй отмахнулся, морщась:

– Картошкой подышать, да отвалится, – сказал глухо и снова закашлялся.

Рома покачал головой:

– Долго ведь уже. Вы мне поверьте, надо к врачу.

Охранник снова отмахнулся и зашёлся долгим сиплым кашлем.

Щёлкнул замок, молодой открыл дверь. Вошли в большой холл. Здесь была красивая лестница с красной дорожкой и тяжёлыми дубовыми перилами. Пол, перила, латунные балясины – всё блестело, отражая лампы.

Прямо у входа стояли красные, с опушкой тапочки. Первый кивнул на них и бросил:

– Раздевайся, – а сам ушёл по боковому коридору в глубину дома. Рома с недоумением посмотрел на тапочки, потом послушно снял куртку, огляделся, не находя, куда её повесить.

– Да кинь тут, – сказал второй и кивнул рядом на пуфик, на котором сидел. Расстегнул куртку, стянул шапку, размотал шарф. Ему было немного за сорок, но выглядел он старше. После приступа дышал тяжело, с присвистом. Рома пожал плечами, положил куртку рядом с ним, стал разуваться. – А сам-то ты что, не лечишь?

– Нет. – Рома выпрямился. – Кто вам такое сказал?

– Наш-то думает… – Охранник криво усмехнулся. – Ладно, иди давай. – Он снова кивнул, теперь наверх, на лестницу, где появилась женщина, немолодая, с очень надменным лицом. Она посмотрела на Рому и кивком позвала за собой.

– А вы подумайте. Про врача, – сказал Рома, влез в смешные тапочки и пошёл за женщиной.

Поднимались в мезонин. Дорожка и тапочки глушили шаги. Женщина не оборачивалась, вообще делала вид, что его нет. Лестница закончилась у двери. Как и всё в этом доме, она была тёмная, массивная, с тяжёлой латунной ручкой, блестящей в том месте, где её каждый день полировали руками.

Женщина сделала шаг в сторону, как бы говоря: «Входи», – но по-прежнему не глядя на Рому. Он посмотрел ей в лицо, хотелось что-то сказать, но не мог ничего придумать – казалось, она сама давно поверила, что робот, и вела себя соответственно.

Он нажал на ручку и вошёл в комнату.

Первое, что увидел, был телевизор. Огромный плоский экран стоял в глубине, между стеклянных, подсвеченных шкафчиков, показывал зелёное футбольное поле, по нему бегали маленькие человечки. Звука почти не было, он еле-еле доносился.

– Наконец-то! – услышал Рома слева, и тут же экран потух, стал непроницаемым, матовым. – Слушай, ну ты меня сегодня задрал ждать, прямо вот скажу. Это если бы другой кто, не ты… Я не знаю, что бы уже сделал. А так ладно, ладно. Ну, садись, что ли?

Слева был блестящий тяжёлый стол и большой кожаный диван, сейчас разобранный. На нём была постель, разбросанные подушки, скомканное одеяло. На столе – коньяк, рюмки. Света в комнате было мало, только по периметру потолка горели неяркие светодиодные лампочки, и всё мерцало и блестело – на новой, но в старинном стиле мебели, в рюмках, на бутылке, в стёклах стенных шкафов, в которых тоже просвечивало – бутылки, посуда, какие-то рамки. Рома оглядел комнату мельком, просто чтобы понимать, где находится, а потом обернулся к человеку у стены, который ждал его сегодня весь день.

И сразу же узнал: некрупный, плотно сбитый, с лысеющей, бритой головой, похожей на яйцо, волосы лёгкие, пушистые, так что выглядел он трогательно с этим пухом, почти ранимо. Лицо стайного хищника, но не альфы, а второго ряда, привыкший нападать не первым и держать оборону. Он смотрел цепко, внимательно, не смотрел, а следил, выслеживал каждое его движение.

И, конечно, не узнавал. Рома это понял, и как будто отпустило.