Читаем Ведарь полностью

— Надевай, свои вещи получишь на выходе.

— А он будет?

— Если будешь много спрашивать, то вряд ли, — буркнул охранник и швырнул пластмассовые тапки.

Ежась от холода, я натянул черную одежду, причем куртка оказалась длинна, а штаны же наоборот коротки. Растянутые тапки соответствовали куртке и сидели на ногах как лыжи. Михеев и другой охранник безучастно смотрели на мое переодевание.

— А других размеров нет? — поинтересовался я, не надеясь на согласный ответ.

— Есть, но тебе мало будет, — буркнул охранник, разглядывая отцовский медальон.

— От отца осталось, не забирайте, пожалуйста, — я искренне встревожился, пропадет ещё, и потом ищи-свищи.

— Не положено!

— Да это же обычный медальон, он у меня вместо крестика.

— Сказано же — не положено. У нас тут вера одна, и символов, кроме наколок, не должно быть никаких. Если захочешь, то эту игрушку потом на груди наколют, — неторопливо объяснял охранник, сжимая медальон в руке.

— Отдай ты ему, все равно отберут, да ещё и по шее настучат, если сам не пожертвует, — вмешался Михеев, что-то человеческое в нем осталось.

Охранник отшвырнул предмет спора и начал собирать вещи в коробку, забыв о моем существовании.

Снова короткая команда и мы двинулись дальше. Ещё одна комната, в которой охранник с заспанным лицом выдал свернутые в рулон постельные принадлежности. Мы опять отправились в короткое путешествие и остановились около железной двери с небольшим окошком, за которой находились заключенные. Противно засосало под ложечкой.

Завибрировала тяжелая дверь. Снова хлестнула короткая команда, резкая как удар бичом. И я ступил за порог, в неизвестность.

Неизвестность ударила теплым запахом человеческого пота, ношенных носков и застарелым дымом сигарет. Вонзился взгляд пяти пар глаз, словно лазерные прицелы сошлись на моей фигуре. За столом оборвался разговор мужчин. Обыкновенных людей — такие ходят по улицам, копаются в машинах, жарят на природе шашлыки. Вовсе не те выразительные типы телевизионных криминальных боевиков. На столешнице поблескивают побитыми боками алюминиевые кружки, поодаль валяются конфетные обертки.

Тусклая лампочка освещала восемь кроватей у стен. Они поставлены в два яруса, как в поездном «плацкарте», и на каждой лежал свой «пассажир». Камера больше напоминала кладовку, чем место для содержания людей.

— Принимайте соседа! — за спиной хлопнула дверь, заскрежетал ключ в скважине.

Люди за столом настороженно осматривали меня. Я тоже молчал. Пауза продолжалась полминуты. На верхней кровати, что была ближе к окну, сел улыбающийся человек, вниз свесились босые ноги с выколотыми неразборчивыми надписями.

— А кто у нас тут нарисовался? Какой славный мальчуган! Хоть и покоцанный, зато живой. Ты согласен с тем, что надо отвечать добром на добро? — севший человек блеснул масляными глазками.

Я молчал, не зная, что отвечать. Люди осматривали, прощупывали, исследовали реакцию. Я в ответ смотрел на них.

— Чё губы зажал? Или тебе честным сидельцам ответить заподло? Так может ты и на добро дерьмом кидаешь? Или грех какой за собой чуешь? Ты откройся, не держи в себе, иначе как полезет — не остановишь! А можешь и нас зацепить случаем, — посыпалась скороговоркой речь, все громче звучал голос, привлекая внимание остальных.

С тощих подушек поднимались всклокоченные головы, помятые лица распухли ото сна. На меня смотрела вся камера. Я молчал, думая как ответить, чтобы потом не спросили ещё чего-нибудь. Неуверенность завладела мозгом, тысячи мыслей проносились за мгновение — ударить, поздороваться, улыбнуться, плюнуть?

Кто-то из знакомых отсидевших рассказывал о своем опыте, о кинутом под ноги полотенце, но сейчас ничего такого нет и в помине. Неосознанно дернулись желваки на щеках, заныла ушибленная челюсть. Лазерные прицелы ощупывали каждый сантиметр, оценивали каждое движение.

Человек спрыгнул с верхней кровати и подошел ко мне, слегка раскачиваясь при ходьбе, как моряк, что сошел на берег после долгого плавания.

— Чё молчишь? Или ты утка засланная, ушкарь зачморенный? Тогда расстилайся у параши, места хватит! Чё вылупился, пассажирка? — прокричал мне в лицо зачинщик разговора.

— Ослабь, Жмырь! Не видишь — первоходка прилип! — произнес человек, до этого скрывавшийся за шторкой.

Он показался весь, разрисованный синим от шеи и до пояса. Из-под коротких шорт на свет выглядывали очередные наколки. Короткий ежик волос, лохматые брови, набрякшие мешки под колючими глазами, синева выбритых щек. Ему тут же протянули кружку, мужчина немного отпил.

— Представляться не учили? — он снова отхлебнул темно-коричневой жидкости.

— Александр Алешин, здравствуйте, — хоть что-то прояснилось.

— Садись за дубок, Александр Алешин, если ты греха за собой не чуешь. Не притащил за пазухой грязи? — взгляд острых глаз заставил поежиться, как от пробежавшего сквозняка.

— Нет, ничего такого серьезного, а что вы понимаете под словом «грех»? — я подошел к столу.