Читаем Ведарь полностью

— Прапорщик, проводите молодого человека. Возможно, он не полностью оправился от ранений! Хотя выглядит отлично, — Голубев усмехнулся, оценив костюм а-ля «на картошку».

Один из быкообразных верзил издевательски согнулся в легком поклоне и застыл в приглашающей позе, как заправский дворецкий. Голубев отошел к вахтерше и заговорил с ней о погоде. Я к ним собирался за Женькой, так что это даже к лучшему.

Глупо, конечно, но я ещё верил в «хороших и добрых милиционеров». Вновь вспотели ладони.

Мы с прапорщиком поднялись на третий этаж. Настоящий громила, таких я видел по телевизору, когда показывали санитаров психбольниц или боксеров-супертяжей. На широкой лестнице грохотали тяжелые шаги, а дыхание опаляло мою шею. Идущая от него неприязнь почти физически толкала в спину.

Большие окна холла третьего этажа плескали светом в рукава синих коридоров, потрепанный линолеум улыбался прорехами на полу. Поцарапанные двери скрывали за собой веселые дни и страстные ночи.

Вот и моя комната, в замке повернулся ключ. Я толкнул дверь, и на звук из соседней комнаты высунулась голова сокурсника. Увидев меня, сосед хотел что-то спросить, но тут взгляд наткнулся на скалу в серой форме, и рот автоматически захлопнулся. Я приветливо кивнул соседу, и он тут же испарился. Милиционер остался у двери, кинул взгляд на нашу комнату и презрительно сморщил нос.

Родная комната встретила давно некрашеным полом, плакатами рок-групп и кислым запахом пепельниц. На стенах красовались созданные мелком «Машенька» огромные надписи: «Янки, гоу хоум!». Для русских тараканов и написано по-русски. Слегка ободранные стены, потрепанная мебель, крошки на столе — обычное убранство студенческой комнаты парней.

Сейчас бы ущипнуть себя и проснуться на кровати у окна. Но нет, я давно убедился, что это не сон, поэтому подошел к своей этажерке и вытащил книжечку в малиновой обертке. Из-под подушки на свет показался медальон — память об отце, я специально снял его до похода на дискотеку — из боязни потерять. Округлая бляшка приветственно холодила ладонь.

Мы сидели зимним вечером и лепили фигурки из мягкого пластилина, когда папа попросил меня сделать маленький арбалет: в память о фильме про лесных стрелков и жадных стражников. Получился какой-то непонятный крест, и почему-то зеленый. Позвав маму, отец с гордостью продемонстрировал мое творение. Та улыбнулась и сказала, что такому красивому оружию место на полке, рядом с моими рисунками.

Помню жаркую радость от похвалы, как прыгал на месте и восторженно хлопал в ладоши. Пока мы с мамой водружали на полку мягкую лепнину, папа работал с оставшимися кусками пластилина, помогал себе маленьким резачком. Когда я подбежал поближе, то отец показал черный арбалетик, сделанный грубо и резко, но гораздо лучше моего.

Я залюбовался маленькой фигуркой. Величиной с большого кузнечика, оружие одновременно и угрожало и успокаивало. Кончик маленькой стрелы желтел капелькой на острие, по длине черного ложа шла красная окантовка. Я восхищенно повертел в руках и торжественно водрузил папино произведение на полку, рядом со своим творением. Мама почему-то укоризненно покачала головой и грустно поглядела на отца. Я не мог понять почему — ведь получилось же красиво!

Через пару дней отец принес медную бляшку с петелькой-ушком: на желто-бордовой окружности рукой мастера вырезан маленький арбалетик; задняя гладкая поверхность отполирована до блеска; сантиметров пять в диаметре, похожая на старинную монету. Изображение менялось в зависимости оттого, как на «монету» падал свет. То одна натянутая струна исчезала, то другая. Мама продела в ушко тонкий шнурок и…

— Ну что ты там застыл? Рубль нашел? — хохотнул в дверях милиционер.

— Да иду я, иду! — я тяжело вырвался из воспоминаний и не сразу понял, чего от меня хотят.

Быстренько переоделся в запасную одежду: джинсы, футболка, синий свитер, старые кроссовки. Надоело красоваться стильным Сусаниным. Вещи Вячеслава сложил в пакет, чтобы отдать на выходе.

— Давай шустрей, нас заждались! — скомандовал милиционер и пропустил вперед.

— Может чайку? — я слегка поиграл на нервах у мордатого.

— Может по почкам? — милиционер так же ласково поинтересовался в ответ.

Ни одна дверь больше не открывалась, коридор провожал полным молчанием, в крайней комнате приутихли звуки телевизора. Скрипнул линолеум на полу — благословил в дальнейший путь, и мы вновь на широкой лестнице.

— Вы что так долго — ремонтом занимались? — зло выплюнул Голубев.

В руке отрывисто бурчала рация. Костяшки побелели — ещё чуть-чуть и ворчащая коробочка брызнет черными осколками по плиточному полу. Лицо побледнело, на открытом лбу дрожали бисеринки пота. Казалось, что немного подтолкни, и он кинется на меня. Второй милиционер придерживал следователя за локоть. Зинаида Павловна вжималась в кресло, переводила взгляд со следователя на меня и обратно.

С чего бы такая разительная перемена? Не ждал, конечно, любви и обожания, но и подобная резкая перемена обескураживала. Какая вожжа ему под хвост попала?