Читаем Вечный Робинзон (СИ) полностью

Илья собрался быстро. Хозяйка, чувствуя, что вместе с Ильей её дом окончательно покидает божье благословление, уговаривала его остаться, говоря ему: ну куда ты пойдёшь? Идти действительно было некуда, но оставаться здесь и вы­носить взаимную ложь двух пожилых людей, делая вид, буд­то ничего не произошло, Илья не мог, - они были для него ритуально нечисты. Отделять же себя от них отчуждением и презрением - это пачкало его самого, да и не входило в усло­вия жилищного контракта, поэтому Илья сложил свои вещи в сарае и поселился временно, налегке, до приискания подхо­дящей квартиры у своих духовных детей (теперь мы можем их так называть), которые снимали в старом городе, за сорок рублей в месяц, старый и низкий гараж, переделанный под жильё, - из-за своей низоты он казался довольно просторным.

Рустам, верный своей позитивной натуре (натуре кшат­рия, который не оберегал себя от крови и грязи войны, в от­личие от брахмана Ильи), не находил для себя неудобным ос­таваться на этой квартире столько времени, сколько нужно ему. Ведь его не пятнало то, что пятнало брахмана (общение с живущими в низшей форме брака), - его пятнало только бесчестье уклонения от схватки, а здесь он был очищен всту­плением в боевые действия против деда. И он съехал с этой последней общей с Ильей квартиры не раньше, чем стал об­ладателем собственного жилья, в котором его воинственная натура нашла своё поле в войне с совладельцем, не желавшим признавать его хозяйские права. Таким образом, боги вели каждого из наших богатырей соответственно личной карме каждого, и пути их, после временного слияния и духовного оплодотворения, закономерно разошлись, чтобы никогда уже вновь не соединиться.

Глава 29

Платонический Эрот.

В годы детства Илье не раз случалось проглатывать упрёк, выражен­ный и прямо и косвенно, в том, что он злоупотребляет чтени­ем в ущерб реальной жизни, и что его красивая мечтатель­ность и чело с печатью вечных вопросов скрывают за собой некий порок. Вначале ему намекала на это мать, потом его били за это сверстники-реалисты, ещё потом посторонние взрослые, с которыми встречался он на своих путях, говори­ли ему невнятно о том, что он развивается неправильно, как вирус с крайне сложной оболочкой, но пустой внутри, нако­нец, он сам начал упрекать себя в этом. Но переломить это развитие было уже трудно, если не сказать: невозможно.

Нельзя утверждать, что он был таким уж книжным маль­чиком, совсем избегающим становления в уличных играх. Нет, он был уличным, может быть даже излишне уличным для того социального положения, которое занимала его се­мья. Но книги, - а вернее представляемый с их помощью воображаемый мир, - и в самом деле составляли могучую конкуренцию жестовым текстам уличных игр со сверстниками. С одной стороны, книги были несравненно богаче того жалкого набора игровых сюжетов, которые были в ходу; с другой стороны, читая книги, он оставался наедине с собой и, таким образом, избегал непредсказуемых результатов контактного соперничества. Он был слаб волей, легко занимал позицию жертвы, и потому в играх часто лукавил, избегая тех кульминационных положений и сопряжённых с ними усилий, в которых, собст­венно, и закладывается характер, так что он умудрился по­играть во все игры и всё-таки не сформироваться, не создать в душе своей устойчивое господство. Его душевная экономия напоминала тип паразитарного советско­го учреждения, которое вопросы “прорабатывает”, но ничего не вырабатывает.

Из детства этот порок перешёл в юность. Однако во взрослой жизни невозможно стало оставаться только актёром и мечтателем, - она требо­вала реальных усилий в реальных отношениях. Илья был дос­таточным реалистом, чтобы уличить себя в своём бегстве в книжную грёзу, и заставить себя в нужные моменты вступать в полный контакт с людьми и обществом и одерживать побе­ды над собой и обстоятельствами. “Полный этот контакт” не был всё же по-настоящему полным, потому что Илья стал маргиналом, аутсайдером, и из него никак не вырабатывался ни один из тех психологических типов, которые составляли ассамблею характеров, обеспечивающих функционирование советского общества. Он по-прежнему оставался книжником, имеющим готовую “валентность” на общение только с таки­ми же, как он, маргиналами, ищущими в книгах универ­сального образования, которое позволило бы им стать пси­хически устойчивыми и наполненными, как бы при этом не понимали они свои нужды и цели; то есть, стать “победителями”. Можно подозревать, что его уход в “диссиденты” был продиктован не только внутренней честностью и преданностью идеалам, но и эскапизмом, как чертой характера.