Читаем Вечный Робинзон (СИ) полностью

В сущности, то был театр одного актёра, не считая соба­ки, а студентам отводилась в этом театре рель публики. Они, будто понимая, чего от них ждут, послушно выстаивали поч­ти ежевечерний спектакль и не жаловались командованию. В глубине души старшина был им благодарен за это. Он был советским старшиной, а не немцем каким-нибудь, и поэтому не мог, конечно, на самом деле показать, что такое настоя­щая служба. И, будучи заблудшим в свободе от закона, как и все русские, мог зато поклониться Богу в духе и Дух был здесь. Он держал за руку Илью, показывая, что этот - мой. И старшина видел, - не самого Бога, которого не видел ни­кто никогда, но - Гостя. И это зрение проявлялось у него в слепоте.

Стояло жаркое лето, и зной томил людей. Через сержан­тов из “своих” командованию подана была просьба о лич­ных фляжках для воды. Фляжки были выданы, но со строгим наказом всегда иметь их при себе. И вот, на каждом утрен­нем осмотре старшина обходил строй с тылу, внимательно следя, чтобы на заднице у каждого курсанта красовалась фляжка. Задница Ильи, между тем, была от фляжки неизмен­но свободна, так как последняя валялась у него в тумбочке, с риском быть украденной, как уже были украдены нож, фонарь и электробритва. Старшина, однако, обходя шеренгу сзади, в упор, что называется, не видел крамольного зияния на спине Ильи, хотя сразу же замечал отсутствие фляжки у любого другого курсанта.

Фрондируя таким ограниченным способом, Илья вполне полагался на Бога в тех пунктах причудливой армейской ду­рости, где он чувствовал Его эгиду, и Бог не выдавал.

Местную портретную галерею армейских чудаков, или, точнее сказать, “чудиков”, замыкали капитан Борщов, ко­мандир первой роты, и прапорщик-каптёрщик, без фамилии, которого курсанты прозвали Утюгом. Если читатель думает, что прозвище сие было сокращением от какого-нибудь Ве­ликого Устюга, откуда прапорщик был родом, то он ошиба­ется. В виду имелся настоящий конкретный утюг, принадле­жавший первой роте. Этого утюга каптёрщик позаимствовал у старшины Емельянова, из студентов, - погладить брюки; и не отдал, замылил, что называется. И вот, едва завидев пра­пора на плацу, Емельянов начинал вопить истошным голо­сом: “Отдай утююгг!” За ним это восклицание подхватывала вся рота, и над лагерем раскатывалось мощное: “Отдай утю-юг!!” Бедный прапорщик ретировался бегом, но утюга не от­давал. В конце концов этим столь скандально распублико­ванным утюгом заинтересовалось командование, и тогда уже утюг прапору пришлось отдать. Но это уже не могло изба­вить его от проклятия. Теперь, завидя его, курсанты кричали не “отдай утюг”, но, просто “Утюг!”.

Что же до капитана Борщова, то он прославился как са­мородный летающий йог. Был он прост и несчастен. Семья у него была большая и прожорливая, а образование среднее, и поэтому шансов выслужиться в старшие офицеры у него не было. Он всё хотел было поступать в академию, но так и не получил нужных характеристик. И теперь дослуживал здесь, в Саратовских Лагерях, где когда-то, ещё до войны, прохо­дил сборы и отец Ильи, Алексей Иванович. Вполне понимая свою заштатность, капитан был скромен и пьян, к студентам относился по-доброму и не был в обиде на то, что его почти никто не замечал, кроме разве дневального возле тумбочки, нелепо торчавшей в траве на лесной опушке, где расположи­лись ряды ротных палаток. И невдомёк ему было, что под его началом служит затерянный в толпе элитных студентов сын члена ЦК, первого секретаря обкома и члена военсовета округа. В один из обычных лагерных дней, пёстрых от солн­ца и тени, телефон на тумбочке дневального вдруг зазвонил необыкновенным правительственным звоном. Это Первый решил осведомиться о своём сыне, и его соединили прямо с первой ротой. Капитан был здесь, и дневальный вручил ему трубку полевого телефона.

- С вами будет говорить член военного совета округа, -услышал “кэп” и не поверил своим ушам: никогда, во всю его жизнь, не удостаивался он опасного внимания столь вы­сокой особы. Чинопочтение, охватившее его в эту минуту, было столь велико, - пропорционально весу говорившего с ним начальника, - и движимый им он вытянулся столь сильно, что очевидцы, в числе которых был и Рустам, утверждали, будто подошвы хромовых сапог капитана отделились от земли и он, мелко-мелко семеня ножками, повис в воздухе перед тумбочкой, отдавая правой рукой честь, а левой прижимая к уху трубку телефона. Этот пример служебной левитации привёл Рустама, который сам занимался йогой, в неописуемый восторг, но Илья, который к йоге относился скептически и на занятия Рустама смотрел неодобрительно, не поверил рассказу его о полёте капитана,