Читаем Вечный Робинзон (СИ) полностью

Однажды, в своём родном Петровске, Никита уже столк­нулся с тем, что девушек распределяют и присваивают, как какой-нибудь скот; что квартал или улица тщательно следит за тем, чтобы их девушки не гуляли на стороне, и устраива­ют форменные битвы за женщин, подобно первобытным племенам где-то на заре истории; что парень, - и особенно первый парень улицы, - отлучаясь, не полагается на привя­занность своей подружки, а поручает своим приятелям и “вассалам” следить за ней и пресекать возможную невер­ность; и что потерявших девственность подруг передают друг другу, словно вещь… Так однажды, друган с его улицы обратился к Никите по поводу девушки, к которой Никита испытывал самые нежные чувства, следующим образом: “Привет! Ну, как, я слышал, ты сейчас Таньку ебёшь? Ну, давай, еби. После тебя - я”.

Никита же отнюдь не имел интимных отношений с Таней, и вообще ещё ни с кем не имел, и отнюдь не подозревал, что её можно…, и вообще думал, что так просто - нельзя, а нужно обязательно жениться, и так далее. И что же вы ду­маете, Никита возмутился, в ответ на обращение другана? Ничего подобного, он только вяло улыбнулся и сделал жест в том смысле, что всё, мол, “о`кей”; хотя внутри у него всё пере­вернулось.

Дальше дело это развивалось так, что один из соседей Таньки, плюгавый довольно подросток, пытавшийся при­дать себе значение на чужой счёт, вечером, когда Ни­кита провожал Таню из кино, подошёл к Никите и сказал ему, что у Таньки парень в армии. И Никита, вовсе не разде­лявший этих понятий заводского предместья, а просто не знавший, что ему дальше делать с Танькой, на еб­лю которой занимают очередь, разыграл комедию. Со скорбной миной обратился к Таньке и спросил у нее дрогнувшим голосом: “это правда?” Танька, потупившись, сказала: “да”. Тогда Никита, развернувшись на 180 градусов, ушёл, чтобы более не встречаться с нею. Разумеется, он солгал, он предал себя и Таню, и было стыдно.

И вот теперь, здесь, в Волгодонске, память о том бывшем позоре и сила самоосуждения за него мешала Никите внять предупреждению и поступить благоразумно. Он вновь при­гласил Лену на очередной танец и так же тесно обнимал её, выказывая свои чувства, - это последнее было самое плохое.

Никита поступил так вовсе не потому, что он был смел или мог на что-то рассчитывать в драке с местными; нет, он просто не в силах был развязать внутренний узел. Что-то предательское внутри, привязанное к самооценке, вело его на погибель. Да и то сказать, - разве это легко: выбрать между физическим выживанием и смертью морального “Я”? Вооб­ражение, столь развитое, теперь отказывало ему; он как-то не мог себе представить, что вот эта толпа парней, уже со­бравшаяся на краю площадки, будет нещадно бить его нога­ми, - и вовсе не ради Лены и её парня, что в армии, а просто из “легальной” возможности наконец-то кого-то хорошо по­бить, и даже убить.

Они соблюли все формальности: позволили совершиться преступлению. Вина была налицо, все видели. Двое подошли к Никите и взяли его крепко под руки. Лена, увидев это, в испуге прикрыла рукой рот, как бы сдерживая готовое вы­рваться “Ах!”. Уж эти мне девочки! Они хотят и свободы, и достоинства в любви и, в то же время, не прочь и от рабства, коль скоро оно может гарантировать им замужество, - если уж со свободой и достоинством ничего не выйдет…

Никита, уводимый шпаной, всё-таки успел окликнуть Михаила, товарища нового по работе в кессоне, который к счастью оказался рядом. Тот, намётанным глазом оценив ситуацию, бросил своей партнёрше короткое “извини” и последовал за Никитой…

Глава 45

Мир, который невозможно оклеветать

- Подсудимый, встаньте! Имеете ли вы что-нибудь сказать в своё оправдание по существу предъявленного вам обвине­ния?