Бандит, не понимая что случилось, дико взревел, шарахнулся назад.

За его спиной поднялся невероятный галдеж. Уголовники рвались к двери, но их неизменно отбрасывали сокрушительные удары. Ни одному бандиту так и не удалось выскочить наружу. Тогда они отступили, заперлись изнутри.

— Следить за окнами! — скомандовал старший группы подпольщиков.

Внутри блока шум усиливался. Уголовники спорили о том, кто же не дает им выйти на улицу. Можно было разобрать отдельные выкрики:

— Нас окружили!

— Это красные!

— Врешь, это лагершуцы!

— Да чего вы галдите как бабы! Пошли дружно! Все равно вырвемся.

На этот раз они всей оравой кинулись к двери. Завязалась свалка. Теперь уже невмоготу стало драться молчком. Слышались яростные выкрики, русская и немецкая ругань.

Вспыхнул прожектор. Его ослепительно-белый луч скользил по безлюдным переулкам лагеря, остановился на бараке «зеленых» и погас. Этот барак был на особой примете у часовых: ночные скандалы там происходили часто, часовые не обращали на них внимания.

А у дверей не прекращалась ожесточенная потасовка. Она бушевала довольно долго. Наконец уголовники были вынуждены снова отступить. На земле у дверей поблескивали выбитые из их рук ножи, кистени.

Внутри барака вспыхнула междоусобица: бандиты обвиняли друг друга в неудаче. Началась драка, полетели какие-то тяжелые предметы. Но к дверям уголовники больше не решались подходить. Бандиты самоуверенны и нахальны, когда им не оказывают сопротивления. Но они превращаются в подлых трусов, как только почуют силу противника. Так случилось и сейчас. Постепенно шум в логове уголовников стал утихать, пока не замер окончательно.

Подпольщикам было приказано потихоньку расходиться. Рассвет уже близок, теперь «зеленые» не рискнут высунуть нос.

У себя в бараке Сабир освежил лицо и голову холодной водой. Настроение у него было превосходное, боль почти не чувствовалась, хотя синяков и шишек У Сабир а хватало.

— Ну вот, стоило хоть немного выместить зло, сразу дышать стало легче, — возбужденно говорил Сабир Борзенкову.

На лице Андрея не было и царапины. А ведь это он сокрушил нос вожаку уголовников.

— Андрей, слышь, займись-ка ты со мной боксом. За это я всегда буду брить тебя вне очереди, — весело шутил Сабир.

Провокатор

Поцелуйкин прибыл в Бухенвальд из Парижа вместе с французскими заключенными. Белоэмигрант» ярый враг Советской России, Поцелуйкин был арестован гитлеровцами за крупную валютную аферу на черной бирже и брошен в тюрьму, а затем отправлен в Бухенвальд. Он боялся немцев, но вражды к ним не испытывал, ни в чем их не винил. Поцелуйкин верил, что со временем, когда погода переменится, он сможет найти общий язык с гитлеровцами: нынче они заточили его в лагерь, но кончится война — и деловые люди всего мира поймут друг друга. И в то же время Поцелуйкин знал, что никогда не простит своих обид советской власти, вышвырнувшей его из России, отобравшей заводы у его отца.

В душу человека трудно проникнуть. Лагерная полосатая роба и деревянные башмаки маскировали прошлое Поцелуйкина. В Бухенвальде он выдавал себя за советского подданного и прикидывался каким-то блаженным, — это давало ему возможность более или менее свободно общаться с большинством русских лагерников. Сначала он думал, что советские военнопленные, испытав смертельные муки, преследуемые голодом и страхом, отвернутся от своей родины, проклянут ее. Но когда Поцелуйкин осторожно начал нахваливать прелести «свободной жизни» в Европе, один из русских солдат, не говоря ни слова, так двинул его по физиономии, что у агитатора чуть не выскочили глаза. За распространение склоки и свары между лагерниками Поцелуйкину однажды ночью так намяли ребра, что он потерял охоту сеять смуту, изменил свою тактику.

Обстановка показала ему, как надо теперь держаться. Он постоянно видел, что в неволе русские стараются по силе возможности помогать друг другу: они любят собираться в кружок, разговаривать о своей стране, о фронтовых событиях. Поцелуйкину казалось странным, что почти никто из них не верит воплям гитлеровцев о блестящих победах германских войск. В ответ на похвальбу фашистов кто-нибудь из русских нет-нет да и завернет такое соленое словечко, что хоть падай. Поцелуйкину очень хотелось тут же выдать охране наиболее языкастых «краснопузиков», пусть их живыми поджарят в крематории. Но коварство и подлость в нем отлично сочетались с трезвым расчетом. Ведь гитлеровцы не амнистируют его за какой-нибудь десяток выданных рядовых заключенных. Он так и станется мелкой сошкой. А положение разоблаченного доносчика безнадежно в лагере. Он не проживет лишнего дня.

Нет, стрелять, так уж в матерого зайца; ходить, так с козыря покрупнее. Таков был жизненный девиз Поцелуйкина. Он решил выжидать удачи. И когда уверится, что выследил редкую дичь, тогда вступит в прямую связь с гестапо.