Назимов настороженно ждал. В то же время он не мог отвести глаз от хлеба с маргарином, это было настоящей пыткой. Не выдержав, принялся жевать. Йозеф не обращал на него внимания, стоял молча, глядя куда-то в сторону.

Назимов между тем лихорадочно соображал: «Праздничный» гостинец… Весть об освобождении Киева… Как связать все это? Зачем Йозеф говорит все это? Чего добивается?..»

Выждав, пока Назимов расправится с хлебом, староста огляделся и, убедившись, что поблизости никого нет, спросил тихо:

— Вы, кажется, подполковник?

Баки вздрогнул. Он никому не говорил здесь о своем воинском звании. Кем он был в армии, знали только два человека: писарь канцелярии да Задонов. Но Николай не мог никому проговориться. Значит, оставался только писарь. Выходит, Йозеф близок к нему. Стало быть… Так вот каков его праздничный гостинец! А вслух Баки сказал холодно:

— Нет, вы ошибаетесь, господин штубендинст. Я рядовой солдат Советской Армии. К тому же мое воинское звание не имеет никакого значения здесь.

Йозеф невозмутимо выслушал его, так же спокойно ответил:

— Ошибаетесь вы, а не я. Ваше звание имеет значение.

— Уж не хотите ли вы сказать, что оно имело бы значение для моей службы в РОА? — язвительно спросил Баки. — Это предложение я уже имел честь выслушивать в гестапо! — презрительно добавил он. — А вчера и здесь — один из этих мерзавцев…

«Все равно пропадать, — думал Назимов, говоря эти решительные слова. — Надо идти напролом».

Йозеф осуждающе покачал головой.

— Так нельзя… Нельзя горячиться, — повторил он совсем тихо. — Вот сегодня ночью двое покончили с собой, бросились на проволоку. Я знал их. Хорошие ребята. Но у них не выдержали нервы. Они предпочли смерть, выразили, так сказать, протест. Нет, это не тот путь. Это — не путь борьбы. Борьба должна быть сильнее смерти! Она продолжается и здесь, за колючей проволокой.

— Да, да, сильнее смерти! — желчно усмехнулся Назимов. — Трупы не успевают сжигать в крематории.

Он повернулся спиной к собеседнику, давая понять, что им больше не о чем разговаривать.

Йозеф выдержал и это. Тем же ровным, тихим голосом он продолжал:

— Значит, вы не верите мне? А сами… В таком случае нам действительно нет смысла продолжать разговор. — Теперь он тяжело поднялся с места. Еще раз испытующе посмотрел на Назимова. Хотел было махнуть рукой, но удержался. Еще минуту постоял, затем, словно приняв решение, твердо сказал: — Тогда я приведу к вам Черкасова…

Йозеф быстро удалился. Назимов даже не успел спросить, о каком Черкасове он упомянул.

Спустя минуту Назимов бросился разыскивать Николая. Сегодня теплый день, мало кто остался в бараке. Задонов тоже был на улице.

— Если меня завтра вызовут к «третьему окну», знай: старик провокатор! — залпом проговорил Назимов.

Николай непонимающе взглянул на него. Пришлось почти слово в слово пересказать разговор с Йозефом.

— А кто этот Черкасов? — спросил Николай, Ему тоже передавалось волнение друга.

— Не знаю.

— Может быть, ты во время болезни позабыл этого человека.

— Не помню.

Утром, едва заключенные принялись за скудный свой завтрак, в столовой заговорило радио. Люди замерли, забыв про еду. Все знали: сейчас кого-то будут вызывать к «третьему окну». Назимов вцепился в локоть Николая. От мисок поднимался пар. В иное время изголодавшимся людям казалось, что не может быть ничего вкуснее этой баланды из репы, сейчас им было не до нее.

Диктор гортанным голосом дважды огласил одно и то же:

— Ахтунг! Ахтунг! Заключенные номер… немедленно должны явиться ан шильд драй. Немедленно! Блоковым обеспечить явку!

Оба раза Назимов, сам того не замечая, повторял вслед за диктором для кого-то роковые цифры:

— Двадцать три тысячи пять…

Радио замолкло, Баки обессиленно вытер со лба холодный пот, схватил за локоть Николая:

— Миновало!..

«Когда будет нужно, вас найдут»

Всю ночь Назимов не сомкнул глаз. Вернее, он боялся сомкнуть их, не давал себе спать. Беспорядочные, отрывистые мысли теснились в голове, вконец измотали его. Каждый шорох, каждый стон больного отдавался в душе Баки.

Сумеречный свет луны освещал то один, то другой конец барака. По стенам играли тени от бегущих облаков. Иногда Баки вскакивал, ходил по бараку. На полу и нарах беспорядочно валялись люди — казалось, это были трупы на поле боя.

Днем, в более или менее спокойном состоянии, Назимов редко вспоминал о Реммере, был убежден, что гестаповец тоже давно вычеркнул его не только из памяти, но и из числа живых. Когда в пасть кровавого дракона бросают десятки и сотни тысяч людей, разве могут палачи думать об одном человеке — пылинке. Но стоило Назимову заснуть или просто забыться в дремоте, как начинался кошмар. Реммер появлялся перед ним семиглавым чудовищем из детских татарских сказок и принимался терзать его. Каждая голова чудовища рычала на свой лад, истязала по-своему. Этой ночью Назимов, чуть забывшись, опять увидел дракона. Одна из голов его была головой Йозеф а. «А-а, ты заодно с Реммером… Думал, я не разгадаю… Нет, я узнал тебя!» — тяжко бредил! Назимов.