И вот он увидел Джин – на земле под деревом. Она сидела на подстеленной куртке, поджав сбоку ноги, точь-в‑точь как если бы отдыхала на пикнике. Возле нее, завернутые в папиросную бумагу, лежали цветы.

– Это вы, Боб?

От ее голоса он застыл на месте.

– Да, Джин.

– Я так и подумала, когда услышала машину. Я поняла, что это будете вы.

– Зачем вы здесь, Джин?

– Джинни. Я больше люблю, когда меня называют Джинни, – произнесла она, не глядя на инспектора.

– Зачем вы здесь, Джинни?

– Приехала повидаться с нашей деточкой.

Боб присел возле нее на корточки, потом снял плащ и уселся на него, поближе к вдове.

– Кто она, ваша деточка, Джинни?

– Белла, разумеется. Она здесь. Глен ее сюда привез.

Глава 54

Суббота, 3 июля 2010 года

Вдова

Я ничего не могла с собой поделать – мне необходимо было к ней поехать. Это интервью, а потом дознание что-то разбудило во мне, заставив меня все время о ней думать. И никакие лекарства тут не помогали. Прежде мне казалось, что с уходом Глена я обрету какой-то покой, – но ничего подобного. Я все равно постоянно об этом думала. Не могла уже ни есть, ни спать. Я понимала, что непременно должна ее навестить. Все прочее уже не имело значения.

Это была уже не первая моя побывка у нее. Глен отвез меня к могиле Беллы в последний понедельник перед своей гибелью. После того как он опустился ко мне на постель и сказал, что напрочь лишился сна. Он свернулся на своей половине кровати – спиной ко мне, чтобы я не видела его лица, – и стал рассказывать мне про тот день, когда пропала Белла. Пока он все это рассказывал, я замерла на месте, словно боялась, что неосторожным движением или словом разрушу заклинание, и он замолчит.

Он сказал, что взял Беллу на руки, потому что она сама этого захотела. Что ему это вовсе не приснилось. Он помнил, что по пути домой оставил Беллу одну на краю лесочка, и знал, что совершил нечто ужасное. Она, дескать, уснула у него в кузове, на спальном мешке, что имелся у него в фургоне. А он просто поднял ее, спящую, из кузова и положил под деревом, чтобы ее нашли. Он даже оставил ей конфеты, чтобы она могла поесть. «Скиттлз». Он собирался позвонить в полицию, но сильно перепугался.

Рассказав все это, Глен поднялся и вышел из комнаты, прежде чем я снова обрела дар речи. Еще какое-то время я лежала неподвижно, словно могла бы тем самым остановить ход времени, но голова уже начала лихорадочно соображать. И все, о чем я могла тогда думать: зачем ему был нужен в машине спальник? Откуда Глен его взял? Я не осмеливалась думать о том, что же произошло тогда в фургоне. О том, что совершил мой муж.

Мне захотелось скорее смыть это с себя, и я долго стояла под душем, чувствуя, как вода барабанит мне по макушке и затекает в уши. Но ничто не могло унять мои мысли.

Потом я пошла к нему в кухню и решительно сказала, что мы едем ее искать. Глен посмотрел на меня отсутствующим взором и сказал:

– Джинни, я же оставил ее там четыре года назад.

Однако отказа я не принимала.

– Надо, Глен.

И вот мы садимся в машину и едем разыскивать Беллу. Я убеждаюсь, что никто не проследил, как мы вышли из дома, – впрочем, пресса и так уже на нашей улице не обитает. Я уже решила, что, случись нам встретить кого из соседей, мы скажем, что едем за покупками в «Блюуотер».

Движение на трассе напряженное, и мы молча следим за знаками, направляющими нас на М25.

Следуем мы тем маршрутом, что, по всей вероятности, в тот день проделал Глен от Винчестера к Саутгемптону и дальше. Едем теми загородными дорогами, по которым он вез Беллу в кузове своего фургона. Я даже представляю, как она радостно сидит там на полу с полными ручонками конфет, и отчаянно, всеми силами вцепляюсь в этот образ. Я понимаю, что на самом деле все было совсем не так, но я больше уже не могу об этом думать.

Глен за рулем сидит весь бледный и в испарине.

– Это дикая глупость, Джин, – говорит он, но я‑то знаю, что ему самому хочется вернуться в тот ужасный день. К тому, что произошло. И я помогаю ему это сделать, потому что мне просто нужна Белла.

Спустя пару часов после выезда из дома он роняет:

– Вот здесь.

Лично я не вижу здесь никаких отличий от десятков других рощиц, что мы проехали, однако Глен съезжает на обочину.

– Как ты можешь быть уверен? – недоумеваю.

– Оставил на ограждении пометку, – говорит он.

И верно: на стойке ограждения виднеется бледное пятно от машинного масла.

«То есть он предполагал вернуться», – думаю я, но тут же отталкиваю от себя эту мысль.

Глен съезжает подальше от шоссе, чтобы машину не могли заметить. В тот день, должно быть, он сделал точно так же. Потом мы некоторое время сидим в молчании. Я первая трогаюсь с места.

– Идем, – говорю я, и Глен отстегивает ремень.

Лицо его снова делается пустым и отрешенным, как тогда в прихожей. Он опять нисколько не похож на привычного Глена – но меня уже это не пугает. Он весь трясется, но я к нему даже не прикасаюсь. Когда мы выходим из машины, он ведет меня к крайнему дереву и показывает на землю:

– Здесь. Сюда я ее положил.