Читаем Вчерашний мир полностью

Как говорит Гёте, порой и музу можно подчинить своей воле. Я набросал одноактную пьесу "Комедиант поневоле" - легкую как пух, в духе рококо, с двумя вмонтированными большими лирико-драматическими монологами. Непроизвольно я каждое слово писал как бы под его диктовку, изо всех сил стараясь постичь личность Кайнца и даже уловить его речевую манеру; так эта случайная работа стала одной из тех удач, которые приходят не от мастерства, а только в минуту вдохновения. Через три недели я показал Кайнцу получерновой набросок с одной уже вмонтированной "арией". Кайнц искренне воодушевился. Монолог он тотчас прочел вслух дважды - во второй раз уже с незабываемым совершенством. Он с явным нетерпением спросил, сколько мне еще понадобится времени. Месяц. Прекрасно! Это то, что надо! Сейчас он на пару недель уезжает на гастроли в Германию, а как только вернется, сразу надо начать репетиции, потому что эту пьесу следует поставить в "Бургтеатре". А кроме того - это он мне обещает, - куда бы он ни отправился, он включит ее в свой репертуар, потому что она ему впору, словно перчатка. "Как перчатка!" Он все снова и снова повторял это слово, трижды сердечно пожимая мне руку.

И он действительно еще до своего отъезда переполошил "Бургтеатр", так что мне позвонил сам директор, просил показать ему пьесу хотя бы в черновике и мгновенно одобрил ее заранее. Кайнц уже раздал роли актерам. Снова казалось, что при малой ставке сделана главная игра: "Бургтеатр", гордость нашего города, а в "Бургтеатре" еще, наряду с Дузе, величайший актер современности в моей пьесе. Не слишком ли много для начинающего? Теперь оставалось только одно-единственное опасение, чтобы Кайнц не изменил своего мнения о готовой пьесе, но это было столь маловероятно! Как бы то ни было, сейчас проявлял нетерпение я.

Наконец я прочел в газете, что Йозеф Кайнц вернулся с гастролей. Из вежливости я выждал два дня, считая неудобным беспокоить его сразу же по приезде. На третий день я все же решился и вручил свою визитную карточку портье отеля "Захер", моему хорошему знакомому: "Передайте господину Кайнцу, актеру императорского театра!" Старик удивленно уставился на меня сквозь стекла пенсне: "А разве вы, господин доктор, не знаете?.." Нет, я ничего не знал. "Его же увезли сегодня поутру в санаторий". Только тут я узнал, что Кайнц вернулся тяжелобольным, во время гастролей он, героически превозмогая ужаснейшую боль, в последний раз играл свои великие роли перед ничего не подозревающей публикой.

На следующий день его оперировали по поводу рака. Газетные бюллетени еще позволяли надеяться на его выздоровление, и я навестил его в больнице. Он лежал ослабевший и измученный, его темные глаза на осунувшемся лице казались еще больше, и я испугался: над вечно юным, исключительно подвижным ртом впервые обозначилась снежная седина усов - я видел старого, умирающего человека. Он скорбно улыбнулся мне: "Даст ли Бог сыграть в нашей пьесе? Это помогло бы мне выздороветь!" Но спустя несколько недель мы стояли у его гроба.

* * *

Легко понять дурные предчувствия, связанные с моими дальнейшими занятиями драматургией, и опасения, с тех пор тревожившие меня всякий раз, как только я передавал какому-либо театру новую пьесу. То, что оба величайших актера Германии умерли, читая напоследок мои стихи, сделало меня - не стыжусь признаться - суеверным. Лишь несколько лет спустя я решился написать пьесу, и, когда новый директор "Бургтеатра" Альфред Бергер, превосходный знаток театра и мастер сценической речи, тут же принял ее, я чуть ли не со страхом принялся изучать список назначенных актеров, пока не вздохнул, как это ни странно, с облегчением: "Слава Богу, ни одной знаменитости!" Року не на кого было обрушиться.

И тем не менее случилось невероятное. В тревоге за актеров я позабыл о директоре, Альфреде Бергере, который сам взялся руководить постановкой моей трагедии "Дом у моря" и уже набросал режиссерскую разработку. Так вот: за две недели до начала репетиций он умер. Стало быть, проклятие, словно тяготевшее над моими драматическими произведениями, еще не утратило силу; даже когда через десять с лишком лет "Иеремия", а после мировой войны "Вольпоне" шествовали по сцене на всевозможных языках, мне было неспокойно.

И в 1931 году, закончив новую пьесу, "Агнец бедняка", я поступился своими интересами.

На другой день после того, как я отослал рукопись моему другу Александру Моисеи, от него пришла телеграмма: он просил оставить за ним главную роль при первой постановке.