Читаем Василий Шукшин. Земной праведник полностью

Я помню эту напряженность и собранность, благодаря которым даже короткие наши беседы становились необыкновенно емкими. Помню маленькие листочки, на которых он тщательно, очень четким разборчивым почерком, по нескольку раз переписывал одну и ту же фразу, добиваясь ясности и стройности – выводил некоторые формулы своего успеха и неуспеха. До седых волос он «чистил» себя. Вытравлял очень дорогих ему, но крайне мешающих жить и работать Ивана Расторгуева и Егора Прокудина. Ибо Шукшин не был гармоническим «человеком будущего»; много чего в нем было намешано – от простодушия до лукавства, от ранимости до лихости. При всей своей доброте он мог быть очень жестким. «Не позволил сшибить себя» – исчерпывающе сказано. Вспомним один из последних его, можно сказать, итоговых рассказов «Рыжий» – об опаснейшей, прямо-таки бандитской «разборке» двух шоферов-дальнобойщиков: один готов «срубить» другого своим ЗИСом. Но у пассажира – мальчишки, поневоле участвующего в этой разборке, вдруг рождается мысль: «Нет, жить надо серьезно, надо глубоко и по-настоящему жить – серьезно». В этом весь Шукшин с его умением глубоко заглянуть за «фасад событий». Мораль является как бы исподволь, в то время как писатель вроде бы и не собирается поучать. Это общее свойство всех произведений Шукшина: нравственный вывод возникает не из сюжетной коллизии. Как это получается? Стоит ли объяснять. Это и есть искусство. Шукшин, в сущности, был подвижник, готовый порадеть за человека. Но как? Чтобы в глазах народа ни в коем случае не выглядеть моралистом, законником, учителем жизни. Понимал ведь, что объект его попечений, тертый жизнью, ко всем наставлениям не невосприимчивый, должен до всего дойти сам. Через книгу. Через фильм. Потому-то и равны были для него оба дела – литература и кино. Он не соперничал сам с собой, как считали некоторые критики: у него были ценности, которые он хотел утверждать всеми известными ему способами. Шукшин сделал неизмеримо много, чтобы определить некоторые закономерности перевода литературы на язык кинематографа. Кино, самое массовое из искусств, должно было помочь донести глубочайшие нравственные истины до всех и каждого. Сделать это было весьма не просто. По своим выразительным средствам литература оказалась гораздо демократичнее кинематографа. «В кинематографе все сложнее, – говорил он мне после неуспеха своей картины „Странные люди“. – Я стремился к кинематографической выразительности и в поисках зрительных ассоциаций терял своего героя, а вместе с ним и внимание, и сочувствие зрителя». По его словам, первые фильмы, которые он снял, «были какие-то недоделанные», и только в «Калине красной» он нашел ключ к решению задачи: показать человека с той мерой тонкости и подробности, что и литература, и с тем «эффектом присутствия», который доступен лишь кинематографу.

«Скажи так, чтобы тебя услышали, – говорил Шукшин, – а не получится – суди себя самым строгим судом». Он и судил строже некуда: «Создал три-четыре книжечки и два фильма: „Печки – лавочки“ и „Калина красная“». Всего лишь! Три первых фильма не в счет. Но эти «три-четыре книжечки»! В них-то вся соль! Народ не просто воспринял их – он их возжелал, востребовал. И пошли по всей стране, от столиц до глубинки книга за книгой – «Сельские жители», «Земляки», «Характеры», «Беседы при ясной луне». Благодаря литературе Шукшин быстро обрел своего героя, свою тему и помогли ему в этом земляки, простые люди. Они всегда с ним были – он и за перо-то взялся, чтобы говорить на их языке и от их лица. Долгие-долгие годы, с тех пор как не стало Чехова и Бунина, с тех пор как умолк Зощенко, у них не было своего голоса. Рано или поздно, они должны были снова обрести его – и вот обрели.

Шукшин нигде, ни при каких обстоятельствах не расстается с тетрадкой – записывает и записывает. В гостинице, в больнице, на съемочной площадке, где стучат топоры плотников – везде, где только можно присесть, пишет он свои рассказы. Их уже за сотню, они густо населены разным людом. Тут не встретишь двоих похожих. Характеров у Шукшина несть числа. «Рассказчик всю жизнь пишет один большой роман. И оценивают его, когда роман написан и автор умер», – записывает он в своей рабочей тетради. Да, роман Василия Шукшина дописан. Он еще не принадлежит истории. Он весь насквозь современен. Хотя четверть века отделяет нас от него и его героев.