Читаем Вас пригласили полностью

Этот текст меня подвигли написать, желая того или нет, три не знакомых друг с другом человека: меда Вайра, которую я никогда не знала и, не исключено, никогда не узнаю, Федор, который во все такое не верит, и Лев Александрович, инопланетный седой писатель-волшебник, прочитавший когда-то Ирмины дневники и не раз повторивший, что следует дорассказать о людях, про которых пишет Ирма. Хотя бы потому что они этого заслуживают. Есть и две идеальные музы, но их я не стану называть – это их тайна, не только моя.

Все это произошло годы спустя после того как дневники Ирмы Трор были изданы[40]. Ей, Ирме, важно было написать – и только, а на публикацию ее подбили друзья, чьим расположением я очень дорожу. Это была ее первая, но не последняя книга. Однако, к моему всегдашнему огорчению, никакой совместной истории у меня с ее друзьями не было, пока не случилась та, о которой, среди прочего, здесь пойдет речь.

Альмош позвонил, как у него это принято, ближе к рассвету. Он редко представлялся: венгерский акцент работал звуковой визиткой.

– Саш, Ирма ушла. – Вместо «здрасте», но сразу же: – Сулаэ фаэтар, пардон.

Безжалостно бужу заспанные мозги. Ирма ушла. В сотый, простите, раз? Что ему сказать в ответ? Что спросить? «К кому?» Идиотский вопрос, ответ на который я слышала сто минус один число раз. «Куда?» А ему почем знать?

Меня всегда интересовало, почему и зачем люди в некоторый миг «икс» пытаются поменять себе жизнь, когда все в ней ладно, во многих или даже во всех смыслах слова. Когда эпиграф поутру не «остановись, мгновенье», как могло бы показаться, а наоборот – «мгновенье, брысь»? Какие такие внутренние чародеи прерывают вдруг молчание и предлагают – или требуют – немедленно обратить текущее настоящее в замершее прошлое, заменить его на какое-нибудь, иногда – какое угодно – другое настоящее? Когда все плохо, или неправильно, или скучно, тогда понятно. А когда нет?

– Ты как сам?

Пауза.

– Ну как… Трудно. Я ж не Коннер Эган. Для меня в ней всегда Рида больше, чем во всем остальном. – Только не скажи сейчас, Альмош, «вместе взятом», не сделай вложенное множество равным большему. Герцог бы поглумился на славу. Счастье, что по телефону никто из этих чудиков слышать несказанное не умеет.

– Хочешь – приезжай. Рассветной Песни не обещаю, но кофе налью. Ну или что ты пьешь утром.

– Через час приеду. Не одевайся. – Внутрикомпанейское символическое присловье.

Несколько лет назад, во время одной знаменательной попойки на мосту Дез-Ар в Париже именно Альмош, в прошлом – вольнослушатель лекций по физике (факт, который меня всегда порядком забавлял), вложил мне в голову концепцию квантующейся судьбы. В большой компании мы всю ночь хлестали красное, играли в «вопрос или действие», целовались вперемешку и трепались, как школьники. И ближе к утру, совсем уж до визга пьяный, но на удивление отлично вязавший лыко, Альмош сообщил мне конфиденциальным свистящим шепотом, что все самое важное и прекрасное в жизни происходит внезапно, а все эволюционное, предсказуемое, очевидно причинно-следственное – вторично, несущественно. Я, будучи в почти аналогичной кондиции, оценила это заявление как «коэльо-формулу» и проигнорировала. Но когда к полднику следующего дня наступило-таки долгожданное отрезвление, мое штормившее сознание первой навестила именно эта его сентенция. И с тех пор не могу отделаться от привычки сортировать любые события в своей жизни на квантовые и эволюционные. С некоторого – не первого – раза исчезновения Ирмы стали, без сомнений, проходить по второй категории. Но этот последний побег вдруг показался мне квантовым. Альмошу, очевидно, – тоже.

Через час после звонка этот стареющий демон сидел в кресле напротив, цедил, по собственному желанию, пустой кипяток из чашки и почти отвлеченно рассказывал мне историю, мало отличавшуюся от той, что я слышала от него о предыдущих Ирминых исчезновениях.

Лет двадцать пять назад с Ирмой приключилось совершенно квантовое событие: ее занесло в одно удивительное место, которое все, кому довелось там побывать, называют «замком». Эту своеобразную, очень тихо живущую и никак не афиширующую своей дислокации общину держит некто Коннер Эган, по прозванию (или по действительному титулу) Герцог. Тогда я не знала, где она располагается, теперь у меня появились некоторые призрачные шансы даже нанести туда визит, но об этом после. На впрямую заданный вопрос ответ всегда бывал один и тот же, без вариаций: «Пригласят – узнаешь».