Читаем Вариант шедевра полностью

Все остальное раздайте нищим.

…Хрипловатый голос сообщает по радио, что двери закрываются, и двери действительно закрываются, и электричка, словно мировая история, движется вперед, набирая скорость, вперед и вперед – к лучшему.

Я люблю электрички, там люди выключаются из бурного бытия, с лиц спадает пелена суеты, они смягчаются, кто погружается в думы или, не мигая, разглядывает привычные пейзажи за окном.

Входит нищий инвалид и заводит тюремную песню, оживают сердобольные старушки, пьяные поднимают головы и вслушиваются в тягучие слова, а нищий с протянутой кепкой бредет меж скамеек, благодарит и желает всех земных и неземных благ. Старый пенсионер вздыхает громко по поводу нравов, женщина прижимает бледного ребенка к груди, две тетки в один голос сетуют на цены, у хмыря в кепке шумно бурчит живот. Воробей-путешественник спросил у полузамерзшего волка, зачем он живет в таком скверном климате. «Свобода, – ответил волк, – заставляет забыть климат». Я тоже волк. Мне холодно, но я не хочу в прежний климат. Я одинок, но в электричке вдруг ощущаю сопричастность своему народу (особенно нелепо это звучит, если представить, как жмут бока и плюются от злости), поразительное чувство одной судьбы. Патриот я или либерал? Ха-ха! Солж говорил, что настоящий патриот не только любит свою Родину, но и испытывает стыд за нее. Мне это ближе, но я никогда не задумывался над сим вопросом. Я – часть своей Родины. Хочется быть Александром Сергеевичем: «отечество свое я ненавидел, но я Голицыну увидел… и я пленен отечеством своим». Шутил старик.

Одна, другая, десятая остановка, люди сходят, как в жизни, появляются на свет новые пассажиры – поезд идет дальше.

Вспыхивает пламя прошлого за окном, и из дымки машет рукой мама, я совсем забыл ее, бедную, она умерла давно, еще в 1946 году, а она так любила меня.

И отец появляется в гимнастерке и портупее и показывает записку, оставленную 24 июня 1941-го: «Мои дорогие! Сегодня уезжаю. Родной Мишунька! Еду бить фашистов. Помни, что твой папка был всегда в первых рядах в борьбе с врагами нашей родины. Мы отстоим право на свободную, трудовую жизнь народа. Целую тебя, мой родной мальчик, целую вас всех. Родная Милуша! Тебе все понятно. Расти и воспитывай сына, сделай его достойным своего отца, будь сама стойкой… До свидания. Обнимаю и целую вас всех. Петр». Он читает записку и хмурит лоб, и я чувствую его руку, сжимающую мою в предсмертной тоске в августе 1978 года, уже без сознания, уже, наверное, на пути к небу.

Вспыхивают, восходят лики, и я вижу Катю, она умерла внезапно, она удивилась этому, и до сих пор на лице у нее ироническая улыбка: «Неужели ты поверил, что я умерла?» Конечно, не поверил, это невозможно, потому что невозможно никогда, слышишь, Катя?

А вот Игорь Крылов, у которого прятал чемоданы с запретными книгами. Всю жизнь спорили и мечтали о свободе, но лишь блеснул ее луч, и он умер, словно дождался и не захотел смотреть дальше. Эх, старик, сейчас самое время доспорить, что лучше: просвещенный абсолютизм или парламентская демократия?

И тут врывается балаган, моя ушедшая, еще не понятая самим жизнь, конспирация, глухие явки, служение Делу, тайники в кирпичах, шутовской хоровод агентов, суровых дипломатов, улыбчивых парламентариев и занудных ученых мужей. Они бредут, распевая революционные песни, легкомысленные шлягеры, размахивая денежными купюрами, красными флагами и цветными клоунскими колпаками, они шагают караваном медленно, словно по Великому шелковому пути. Они любят и ненавидят меня, они хохочут и закатывают истерики, полыхает солнце, жмурятся дамы-агенты и просто дамы, и Ким Филби вдруг говорит, что был и умрет коммунистом. И рядом друзья, бывшие и настоящие, заложившие и равнодушные, разорвавшие и восстановившие, мой караван, огни мерцают сквозь туман, мой караван, шагай, звеня, моя любовь зовет меня…

Пытаюсь косить под Шерлока с любимым котом Мавриком

Забавляюсь со своей Танечкой

Всю жизнь мечтал стать писателем, а сделался солдатом невидимого фронта! Но писателем все же стал. Начался второй акт затянувшегося спектакля: пробивание головой литературной стены. Кошмар посложнее разведки. Несколько книг вроде бы выпорхнуло из-под пера.

Ну и что? Надеешься, что после очередного Всемирного потопа именно твоя книжонка уцелеет?

Но ведь прикасался, еще как прикасался к ходу мировой истории! И отсвет великих дрожит на туманном лике!