При этом ещё и коленом ударился о сиденье, что стояло в салоне впереди меня. Так и случается, если не смотреть куда шагаешь — всё моё внимание сейчас было на гаолян обращено, не выбегает ли из него кто к нашему автобусу.

Устроили нам японцы передвижное минное поле…

Этот солдат, который взорвал автомобиль с нашими бойцами, один больше вреда принёс чем три самолета с камикадзе. Сам он погиб, но и с собой многих на тот свет утащил…

Князь, я и половина пассажиров автобуса уже снаружи были, когда очередной смертник взорвал идущий перед горящим автомобилем танк.

Почти одновременно с этим в хвосте колонны тоже что-то взорвалось. Что, мне видно не было. Дорога только-только сделала поворот и конец колонны был скрыт от моих глаз.

Мля!!!

Прямо напротив меня через гаолян к дороге торопился японец в военной форме. Запнулся он где-то, или ещё по какой-то причине от своих сослуживцев-живых мин отстал, но те уже на мелкие кусочки сами себя разорвали, а он ещё долг токкотай не исполнил.

Токкотай…

Сегодня утром я бы его назвал камикадзе, но у каменного дома, где на нас три самолета спикировали, Александр Владимирович все точечки над «и» расставил, уменьшил глубину невежества окружающих. Моего в том числе.

— Камикадзе… Божественный ветер. — князь перевел глаза на труп летчика. — Или — ветер богов. История этого понятия весьма давняя. В 1274 году, а потом и в 1281, корабли монгольской армады хана Хубулая приближались к берегам Японии для ее завоевания. Все японцы, в том числе и их император, усердно молились богам и надеялись только на чудо божественного спасения от этого нашествия. Надо сказать, что это чудо оба раза и произошло. Мощнейшие тайфуны дважды уничтожали монгольский флот. Тогда и назвали японцы эти тайфуны — «камикадзе» — божественным ветром… С тех пор явление «камикадзе» стало понятием последней надежды, спасения от гибели, полного поражения. Этот летчик — камикадзе. Камикадзе — часть более широкого термина токкотай, которым в Японии обозначают всех добровольцев-смертников…

Моя пуля оборвала бег носителя бамбукового шеста со взрывчаткой. Стрелял я в голову, так как у токкотай на груди висела ещё какая-то сумка. А вдруг там то же самое, что и на шесте?

Так я и спас весь цвет советской науки…

Не мои это слова, так Александр Владимирович сказать изволили.

Да, ещё. До нападения на нас в гаоляне, князь нам стихи, что он читал у каменного дома, всё же перевел. Сразу несколько пассажиров автобуса об этом его попросили.

Я не стою, мама, твоей слезинки,

Я вернусь — мы вечно идем по кругу.

И я буду видеть твои морщинки,

И на плечи лягут родные руки

В самом высшем, славой слепящем миге.

Не грусти, я жизнью своей доволен,

И смотри на небо — мою обитель.

Я проснулся, мама — мне было больно,

Что во сне последнем тебя не видел.

Ты прости — тебя забывал невольно.

Завтра утром встречу тебя за дверью,

Седины коснусь, унесу усталость.

Десять раз бы умер с улыбкой, верь мне,

Чтобы видеть гордость твою и радость.

…Я увижу, мама, — я стану ветром.

Глава 33

Глава 33 Четверть часа на дороге среди гаоляна

Тем временем наш автобус опустел. Не очень организованно, но все пассажиры его покинули.

В гаоляне спрятаться? Ага, там голову и снесут самураи недоделанные.

Почему недоделанные? Просто всё, князь опять же данный вопрос сегодня прояснил — только после смерти токкотай его родственники грамоту получит, где прописано, что с этого момента его семья становится семьей самурая. Во как. Но, если я ничего не путаю, самураи и так считают себя уже мертвыми?

Да… Без поллитры здесь не разберешься…

На дороге оставаться? Тоже не вариант… Не осколок, так пулю поймаешь.

В голове колонны опять раздался взрыв. Похоже, ещё одного танка мы лишились — больше ничего другого так сильно взрывающегося там не было. Раньше впереди автобуса и машины с солдатами шло два танка, но один у нас камикадзе повредил. Стрелять из его пушки после тарана самолетом уже нельзя было и мы его в сопровождении нескольких бойцов обратно отправили. Пусть едет на ремонт, не у обломков самолетов же ему стоять.

— Ложись! — гаркнул князь.

Так скоро он себе и голос сорвет…

Впрочем, куда ему деваться. Светила отечественной советской науки как перепуганные цыплята у автобуса кучковались. Пара очередей и — пропали умные головы.

Впрочем, ко мне это тоже относилось. В ростовую мишень, что ученого, что военного медика попасть легче, чем когда они на пузе лежат.

Команда ложись… выполнялась учеными с некоторой осторожностью. Одно слово — непуганые они, горя не видели. Я как стоял, так и в дорожную грязь разом опустился — дождь тут тоже прошел, а не только в том районе, который мы уже проехали.

Как оказалось, я немного поторопился.

— Иван, посмотри, что там?

Александр Владимирович мотнул головой в сторону хвоста нашей колонны. Правильно, не гистолога-профессора или химика туда ему посылать. У меня шкура простреляна, голова контужена — осторожно буду себя вести при выполнении его задания.