Читаем Вандалы полностью

Пограничный город-крепость Тамугад был, несомненно, отнят маврами у вандалов еще в царствование Гунериха. Утрата города была болезненным ударом как по престижу, так и по безопасности Вандальского царства. Этот главный бастион его оборонительной линии, возведенный, словно волнолом, для сдерживания напора варварского моря, еще древними римлянами, имел не только символическое значение «несокрушимого оплота». Правда, восточноримский историк и юрист Прокопий Кесарийский сообщает, что царь вандалов Гейзерих распорядился снести в подвластной ему части Африки римские крепости («стены римских городов»). Однако же Прокопий, сопровождавший, в качестве асикрита (т. е. секретаря) восточноримского стратега Велизария, в его направленной против вандалов африканской экспедиции, видел лишь развалины крепостей, расположенных вдоль маршрута «ромейского» экспедиционного корпуса, т. е. восточнее вандальской столицы Карфагена. То, что Гейзерих должен был поступить именно подобным образом с крепостями, расположенными на территории, граничившей с зоной восточноримского господства, представляется нам вполне понятным. Ведь вандальский царь стоял перед дилеммой – либо занять и удерживать расположенные в триполитанской пустыне древнеримские укрепленные форпосты собственными силами, либо разрушить их, чтобы не дать наступающим на него неприятельским войскам использовать их в качестве своих опорных пунктов.

Ситуация на мавританском «фронте» была иной, чем на восточноримском. Расположенные там города были еще населены и, не в последнюю очередь, благодаря православным римлянам, поддерживали разносторонние связи с Карфагеном. В знаменитой «Нотиции…» указано, что в так называемой Проконсульской провинции насчитывалось пятьдесят четыре православных епископа, в Нумидии – сто двадцать пять, в Бизацене – сто семь, в обеих Мавританиях, вместе взятых, – сто шестьдесят четыре, в Триполитании же – только шесть (в результате разрушения тамошних римских укрепленных городов при Гейзерихе). Картина совершенно ясная. Гейзерих распорядился отделить свое царство от африканских владений Восточного Рима широкой полосой, хоть и не «выжженной», но опустошенной, обезлюженной, «ничейной» земли. В то же время западные коммуникации Вандальской державы, доходившие до Тингиса-Танжера, оставались под надежной охраной. Серьезная угроза им со стороны «немирных» мавров возникла лишь при Гунерихе. Иначе невозможно было бы объяснить, почему все перечисленные выше православные епископы последовали таившему в себе для них как минимум опасность, если не смертельную угрозу, настоятельному приглашению вандальского царя прибыть к нему в Карфаген для участия в споре о вере с ним самим и с арианским духовенством. Приглашенные Гунерихом кафолические иерархи предпочли прибыть в Карфаген добровольно, чтобы не быть принужденными к этому силой. Следовательно, власть вандалов в описываемое время распространялась не только на Карфаген с прилегающими территориями, но достигала и самых отдаленных епархий, расположенных на мавританской границе, охватывая широкую полосу североафриканских земель.

Похоже, что в конце V в., завершающего первую половину христианского тысячелетия, Европа не особенно интересовалась вандалами с их африканским царством. В Галлии, будущей Франции, скончался Хильдерик (Гильдерих, Хильдериx) I, последний правитель из царского дома салических франков. В лице его преемника Хлодвига на франкский престол вступил Меровинг, о котором со временем узнал весь позднеантичный мир. Но между Галлией и Африкой – «дистанция огромного размера», и, давление, оказываемое франками на вестготов и свебов, особого беспокойства у вандалов не вызывало.

А вот вспыхнувший в римском церковном лагере догматический спор явно лил воду на мельницу ариан-вандалов. Сторонами в этом споре были кафолические церкви Ветхого и Нового Рима. Таким образом, появились две враждебные друг другу группы христиан, именующих себя православными, единственными правоверными христианами и народом Божьим. Ариан этот раскол в православном стане только радовал. Религиозная конфронтация в вандальской Африке стала сходить на нет. Гунтамунд, ввиду очевидного расстройства вследствие раскола дотоле тесно сомкнутых рядов противостоявшей его арианской церкви православной «фаланги», проявил склонность к разумному компромиссу. Возможно, что, искренне веря в Бога, Гунтамунд был лишен религиозного фанатизма, обладал редкой для тех времен широтой взглядов, и потому не придавал особого значения религиозным спорам между христианами. Но его попытки договориться с православными зилотами были сведены на нет фанатизмом его собственных, арианских, зилотов, окружавших трон вандальского царя и портивших ему всю игру своими неуместными советами. Судьба донатистов и манихеев ничему их не научила, они продолжали слепо верить в то, что настанет день – и все христиане станут арианами. И потому тайно и явно противились проводимой Гунтамундом политике религиозной терпимости.