Читаем Вандалы полностью

Как сейчас сможет убедиться уважаемый читатель, преосвященный Евгений – образец кафолического епископа (по мнению, к примеру, фрайбургского богослова Пауля Шляйера) – с самого начала сражался на двух фронтах сразу. Поскольку кафолическая церковь была лишена своего достояния, он в качестве первоочередной задачи стремился путем активного, как мы сказали бы сегодня, социального служения, не допустить ее полного и безнадежного погружения в трясину нищеты и беспомощности. Авторитет Евгения был столь высок, что поток пожертвований, доброхотных даяний, почти иссякнувший в предыдущие годы, опять возобновился. Прихожане верили, что такой епископ, как Евгений, израсходует каждый пожертвованный церкви солид или арт по назначению. Так обстояли при Евгении дела на первом, социальном фронте. Обстановка на втором фронте была, однако, сложнее и опаснее. Ибо спорить с царем означало, в конечном счете, и бороться с исповедуемой им религией. И если с самим Гунерихом можно было как-нибудь договориться по тому или иному вопросу, окружавшее его арианское духовенство во главе с арианским патриархом Кирилой было настроено совершенно непримиримо, стремясь к полному и беспощадному искоренению православия и православных.

О данном обстоятельстве ни в коем случае не следует забывать. Его, конечно, недостаточно для полного обеления Гунериха, к чему автор настоящих строк, впрочем, и не стремится. Но весь его образ действий диктовался той целесообразностью, которая именовалась тогдашними церковными писателями «варварской субтильностью» (т. е. хитростью), и на которую, кстати, намекает и Виктор Витенский, подчеркивающий, что Гунерих в первые годы своего царствования, в соответствии со свойственной варварам хитростью, «начал поступать более мягко и снисходительно, и особенно в отношении нашей (православной. – В.А.) религии; так что даже там, где прежде, в правление Гейзериха, существовало предубеждение, теперь собрания верующих были не малочисленны, но проходили при большом стечении народа» («История гонения в африканской провинции»).

Упомянутыми епископом Виктором местами, где «существовало предубеждение (против проведения православных проповедей и богослужений. – В.А.)» были т. н. вандальские наделы (или, по-германски – «одалы»), т. е. области проживания и земельные владения примерно ста тысяч вандалов, проповедовать которым кафолическую веру (как, впрочем, и манихейскую ересь) было строго запрещено в годы правления Гейзериха. Когда же возведение Евгения на карфагенскую кафедру вновь придало кафоликам мужества и активности, проповедь среди вандалов православия незамедлительно возобновилась. На это Гунерих сначала, видимо, не обращал особого внимания, пока проповедь кафолической веры не приняла опасные, с его точки зрения, масштабы. Правда, он сделал Евгению замечание, предупредив епископа, чтобы он держал своих проповедников подальше от вандалов. На что мужественный князь церкви ответил сыну Гейзериха, что храмы Божии открыты для всех, желающих спастись, приняв и исповедуя истинную веру. Таким образом, религиозная война возобновилась.

Все это нужно знать, чтобы понять суть и специфику столь красочно и драматически описанных Виктором Витенским гонений. Римляне были и оставались римлянами, их вера Гунериха, в общем, мало интересовала (в этом отношении он не отличался от своего отца Гейзериха). Но он боялся размывания, через проповедь православия, как «римской веры», и без того узкой этнической базы вандальского господства над Африкой, спаянной воедино, по его мнению, традиционным для вандалов «святоотеческим арианством», как их «национальной верой». Особенно велика была опасность превращения вандалов-ариан в православных «римлян», или по крайней мере «романцев», в громадном, плотно населенном Карфагене, в чьих стенах сотни тысяч невандалов жили бок о бок с многочисленными представителями правящего слоя государствообразующего вандальского народа. С другой стороны, выполнить категорическое требование вандальского царя «не замать» его родных вандалов для православной церкви было труднее всего (а точнее – практически невозможно) именно в карфагенских условиях. И потому попытки сделать невозможное возможным оказались, несмотря на все приложенные с обеих сторон усилия, обречены на провал (как и в других местах в аналогичных ситуациях), какими бы суровыми мерами жестоковыйный вандальский царь ни пытался добиться своего.