Читаем Вандалы полностью

К сожалению, поэтическая сила и выразительность тогдашних талантов не соответствовали величию исторического момента. Не нашлось среди вандалов своего Овидия, чтобы воспеть встречу с тысячей финиковых пальм Капсы. И ни один из пяти десятков сосланных Гунерихом на Корсику епископов не нашел в промежутках между рубкой леса для нужд вандальского флота времени, описать суровый остров, как это сделал когда-то Луций Анней Сенека. Тем не менее главным моментом и побудительным мотивом к созданию всей этой литературы были жалобы на страдания, причиняемые вандальским племенем изящным римлянам и богобоязненным православным. Епископа Виктора Витенскома мы достаточно часто цитируем на страницах нашего повествованья о вандалах в качестве ценного источника сведений о тогдашней политической и религиозной жизни. Литературную же ценность представляют лишь оставленный им в назидание потомству портрет героического епископа Евгения Карфагенского и описание страданий нескольких мучеников.

Более выдающимся литератором той поры был уже упоминавшийся Блоссий Эмилий Драконтий, состоятельный отпрыск знатного карфагенского семейства. Возможно, он был родственником Домиция Драконтия, римского магистра императорских имуществ в Африке в 320–321 гг., и Антония Драконтия, викария Африки в 364 и 367 гг. Драконтий был известным в Карфагене ритором и занимал важную юридическую должность при проконсуле. Он уже составил себе имя в высшем обществе города и при вандальском дворе, когда допустил неосторожность восславить длинным панегириком (хвалебным стихотворением) чужеземного монарха (то ли Теодориха Остготского, то ли константинопольского базилевса, номинально, в качестве «римского императора», правившего и частью Африки). Отношения вандальского двора с Равенной были временами неплохими, даже дружественными и родственными, так что вряд ли прославление царя остготов Теодориха (в частности, за победу над Одоакром) могло навлечь немилость на Драконтия. А вот Второй Рим, Константинополь, как серьезный потенциальный противник вызывал у вандальских царей опасения – уже как защитник и покровитель карфагенских православных. И потому, в общем-то, не слывший у своих подданных тираном царь вандалов Гунтамунд распорядился заключить Драконтия (на которого донес кто-то из близких ему людей) в темницу, где тот даже был подвергнут пыткам. Подавленный постигшей его совершенно неожиданно бедой, Драконтий (у которого еще и все имущество конфисковали) сочинил в тюрьме свою «Сатисфакцию» («Оправдание») – длинную, буквально нашпигованную не слишком убедительными аргументами и оправданиями просьбу о помиловании, при внимательном прочтении которой бросается в глаза, что царь Гунтамунд, ее очевидный адресат, не упоминается в ней по имени ни разу. Драконтий именует его «рекс» («царь»), «принцепс» («первый из сенаторов», т. е. «император»), «регнатор» (правитель») и «доминус» («господин»), а в одной строфе – «рекс доминкве меус семпер убикве пиус» (мой всегда и везде благочестивый царь и господин»), хотя, по мнению многих авторов, употребленный Драконтием в отношении адресата своего «Оправдания» эпитет «пиус» следует в данном контексте понимать не как «благочестивый» (именно в этом значении применял его Вергилий в своей «Энеиде» к Энею – «пиус Энеас»), а как «милосердный» или «милостивый» (как писали впоследствии – «вестра пиетас» – «Ваше Милосердие», «Ваша Милость»). Одна из причин анонимности адресата могла заключаться в том, что Драконтий, приученный своей профессией юриста к разумной осторожности, не желал в очередной раз попасть в беду вследствие своей «Сатисфакции», могущей быть расцененной как панегирик – теперь уже Гунтамунду. За что, в случае насильственного свержения Гунтамунда, его преемник мог вновь подвергнуть Драконтия репрессиям. Да и константинопольский император мог, в случае отвоевания Африки у вандалов (такая возможность никогда не исключалась), привлечь римского юриста-стихотворца к ответственности по обвинению в сотрудничестве с вандалами из-за «Оправдания», упомяни Драконтий в ней Гунтамунда по имени.