Читаем Ван Гог. Письма полностью

все время стоят посторонние. Иногда я из-за этого так нервничаю, что бросаю работу.

Например, вчера утром, хотя было еще очень рано и я надеялся, что мне никто не помешает, у

меня именно по названной выше причине не удался этюд каштанов на Безейденхаут, а они так

прекрасны! И люди иногда бывают такими грубыми и нахальными! Это не только раздражает,

но и влечет за собой пустую трату красок и прочих материалов. Конечно, я не спасую перед

подобными препятствиями и преодолею их не хуже, чем кто бы то ни было, но я чувствую, что

скорее достиг бы своей цели, будь у меня поменьше этих «petites miseres».

Теперь два слова насчет этюда, который я тебе посылаю.

Если, взглянув на него и вспомнив, что у меня есть еще много таких же, ты не

пожалеешь, что дал мне возможность сделать их, я буду удовлетворен я с новым мужеством

возьмусь за работу. Если же этюд разочарует тебя, ты должен принять в соображение, как

недавно я начал писать. Если он понравится тебе, тем лучше: мне так хотелось послать тебе

что-нибудь такое, что могло бы тебя порадовать…

И не забудь: я хочу услышать твои критические замечания безо всяких обиняков. Я

часто ощущаю потребность и необходимость попросить у кого-нибудь совета по разным

вопросам; но после того что у меня произошло с Мауве, я не поддаюсь искушению и не

разговариваю с художниками о своей работе. Среди них, может быть, есть люди поразительно

умные, но что мне с того, если они советуют мне делать одно, а сами делают другое? Я

предпочел бы, чтобы Мауве рассказал мне, как употреблять телесный цвет, вместо того чтобы

поучать меня: «Ни в коем случае не употребляйте телесный цвет», в то время как и сам он, и

другие очень часто употребляют его, и притом с отличными результатами. Ну что ж, во многих

случаях можно, вероятно, кое до чего дойти и самому, что я как раз и пытаюсь делать. Да, имей

я возможность делать, что хочу, я бы в еще больших масштабах взялся за живопись и прежде

всего раздобыл бы большее количество моделей.

И еще одно. Ты понимаешь, конечно, что я мог бы сделать некоторые веточки

совершенно иначе, если бы написал их заново; но, по-моему, в этюде, который может быть

использован впоследствии, не следует менять слишком много. Этюды должны оставаться в

мастерской именно в том виде, в каком их приносишь из лесу: кое-кому они, пожалуй,

покажутся из-за этого менее приятными, но зато будут тем живее напоминать самому

художнику о его собственных впечатлениях.

235

В последние дни я делал исключительно акварели. Прилагаю к письму маленький

набросок с большой акварели.

Ты, может быть, помнишь контору городской лотереи Моормана в начале Спуйстраат?

Однажды я проходил там дождливым утром, когда у дверей в ожидании лотерейных билетов

стояла длинная очередь. Состояла она по большей части из старух и людей такого сорта, глядя

на которых, нельзя сказать, чем они занимаются и на что живут, но у которых, вне всякого

сомнения, хватает забот, неприятностей и горестей.

Конечно, такие люди, которые явно проявляют чрезмерный интерес к «сегодняшнему

розыгрышу», кажутся довольно смешными стороннему наблюдателю, скажем, мне или тебе,

потому что ни ты, ни я не испытываем ни малейшего интереса к лотерее.

Тем не менее эта небольшая группа – олицетворение ожидания поразила меня и, пока я

набрасывал ее, приобрела для меня более глубокий и широкий смысл, чем раньше.

Да, такая сцена приобретает смысл, когда через нее постигаешь проблему бедности и

денег. Так случается при виде почти каждого скопления людей: надо вдуматься в причины,

собравшие их вместе, и тогда поймешь, что все это означает. Любопытство и иллюзии,

возбуждаемые лотереей, кажутся нам довольно ребяческими; но такое ребячество становится

серьезной проблемой, когда вспоминаешь о контрасте между нищетой этих несчастных и

отчаянными их попытками выкарабкаться из нее с помощью лотерейного билета, купленного на

последние гроши, которые должны были быть истрачены на хлеб.

Как бы то ни было, я делаю на этот сюжет большую акварель. Пишу я и другую акварель

– скамья, которую я видел в маленькой церквушке на Геест, куда ходят обитатели работного

дома. Называют их здесь очень выразительно: сироты-женщины и сироты-мужчины.

Вот фрагмент этой скамьи. На заднем плане должны быть еще мужские головы.

Такие вещи, однако, делать трудно, и они даются не сразу, а получаются иногда лишь в

результате целого ряда неудачных попыток.

Заговорив о «сиротах-мужчинах», я прервал письмо из-за прихода моего натурщика и

проработал с ним до самых сумерек. Он носит старое пальто, в котором кажется до смешного

широким; думаю, что тебе понравилось бы сборище таких стариков в их воскресной или

повседневной одежде.

Я нарисовал его также сидящим с трубкой во рту. У него занятная лысая голова,

большие глухие уши и седые баки.

Набросок этот я сделал в сумерках, но, надеюсь, ты сумеешь разобраться в композиции.

Мне хочется написать эту вещь с фигурами высотою в фут или около того, а всю композицию

сделать чуточку пошире.

Впрочем, не знаю, пойду ли я на это: мне ведь понадобится большой холст, а если к