Читаем Ван Гог. Письма полностью

у меня такие вещи, которые до известной степени вознаградят тебя за все твои жертвы.

В последнее время я совсем уж редко разговаривал с художниками. Мне от этого хуже

не стало. Прислушиваться надо не к голосу художников, а к голосу природы. Теперь я лучше,

чем полгода назад, понимаю, почему Мауве сказал: «Не болтайте мне про Дюпре, а говорите

лучше об уличной канаве или о чем-нибудь в этом роде». Слова довольно грубые, но зато

совершенно справедливые.

Чувствовать сами вещи, самое действительность важнее, чем чувствовать картины; во

всяком случае, это более плодотворно, более живительно. Именно потому, что я сейчас столь

широко и разносторонне воспринимаю как искусство, так и самое жизнь, выражением существа

которой и является искусство, мне кажется особенно оскорбительной и фальшивой любая

попытка людей навязать мне свои взгляды. Лично я нахожу во многих современных картинах

своеобразное очарование, которым не обладают работы старых мастеров.

Самым высоким и благородным выражением искусства для меня всегда остается

искусство английское, например, Миллес, Херкомер, Френк Холл. По поводу же разницы

между старыми мастерами и современными я скажу лишь, что последние, возможно, являются

более глубокими мыслителями.

Существует большая разница в чувстве между «Холодным октябрем» Миллеса и,

скажем, «Белильнями холста в Овервене» Рейсдаля, между «Ирландскими эмигрантами» Холла

и «Чтением Библии» Рембрандта.

Рембрандт и Рейсдаль и для нас не менее возвышенны, чем для своих современников, но

в теперешних художниках есть нечто, касающееся нас более лично, более близко.

То же самое можно было бы сказать о гравюрах на дереве Свайна и гравюрах старых

немецких мастеров.

Таким образом, я считаю неправильным, что современные художники несколько лет

тому назад поддались модному поветрию и принялись подражать старым мастерам.

По той же причине я считаю глубоко верными слова папаши Милле: «Я считаю

нелепым, когда люди хотят казаться не тем, что они есть».

Эти слова кажутся всего лишь прописной истиной, однако в них заложен бездонный,

глубокий, как океан, смысл и, на мой взгляд, в них следовало бы вдуматься каждому.

219 Воскресенье, утро

Очень рад, что и ты на этих днях прочел «Чрево Парижа». Я, кроме того, прочел еще

«Нана». Знаешь, Золя в полном смысле слова второй Бальзак.

Бальзак описывает общество с 1815 по 1848 г.; Золя начинает там, где кончает Бальзак, и

доходит до Седана или, вернее, до наших дней. Я нахожу такой замысел грандиозным и

прекрасным. Кстати, что ты думаешь о г-же Франсуа, которая подняла на свою тележку бедного

Флорана, когда он лежал без сознания посреди дороги, где проезжали тележки зеленщиц, и

отвезла его домой, хотя другие зеленщицы кричали ей: «Оставьте этого пьяницу! У нас нет

времени подбирать людей по канавам!» и т. д. Образ г-жи Франсуа, написанный на фоне

парижского рынка так спокойно, благородно и сочувственно, проходит через всю книгу, являя

собой контраст грубому эгоизму остальных женщин.

Понимаешь, Тео, я считаю г-жу Франсуа поистине человечной. В отношении Син я

делал и сделаю все то, что сделала бы г-жа Франсуа для Флорана, не люби он политику больше,

чем ее. Понимаешь, такая человечность – соль жизни, и я не хотел бы жить, если бы ее не

существовало. Suffit…

Я уже сказал несколько слов о человечности, которая отличает некоторых людей,

например г-жу Франсуа в книге Золя. У меня пока что нет никаких широких планов или

проектов, как помочь всему человечеству, но я не стыжусь сказать (хотя отлично знаю, что

слово человечность пользуется дурной репутацией), что всегда испытывал и буду испытывать

потребность любить какое-нибудь существо; преимущественно – сам не знаю почему –

существо несчастное, покинутое или одинокое.

Однажды на протяжении полутора или двух месяцев я выхаживал одного несчастного

шахтера, который получил ожоги; другой раз я целую зиму делил кусок хлеба с бедным

стариком, делал еще бог знает что, а теперь появилась Син. Однако я и сегодня не вижу в

подобном поведении ничего плохого, я считаю его таким естественным и само собой

разумеющимся, что не могу понять, почему люди обычно так равнодушны друг к другу…

Читай Золя как можно больше – это здоровая пища, после него многое становится

яснее.

221 note 11

Насколько я понимаю, мы с тобой, разумеется, полностью согласны насчет черного

цвета в природе. Абсолютно черного, в конечном счете, не существует. Но, подобно белому,

черное присутствует почти в каждом цвете и создает бесконечное множество разных по тону и

силе оттенков серого. Словом, в природе, по существу, не видишь ничего, кроме этих градаций.

Есть только три основных цвета – красный, желтый и синий; «составные» цвета –

оранжевый, зеленый и фиолетовый. Добавляя черный и немного белого, получаешь

бесконечные варианты серых: красно-серый, желто-серый, сине-серый, зелено-серый,

оранжево-серый, фиолетово-серый.

Невозможно, например, сказать, сколько существует зелено-серых: они варьируются до

бесконечности.

В сущности, вся химия цвета сводится к этим нескольким простым основам, и