Читаем Ван Гог. Письма полностью

И, наконец, платановую аллею у вокзала. Всего, со дня приезда сюда, 12 этюдов.

Погода здесь неустойчивая, часто бывает пасмурно, и дует ветер, но миндаль уже

повсюду зацвел. В общем, я очень доволен, что мои картины – на выставке «Независимых».

Будет хорошо, если ты навестишь Синьяка. Очень рад, что он, как ты пишешь в

последнем письме, произвел на тебя более выгодное впечатление, чем в первый раз… Как твое

здоровье? Мое налаживается, только вот еда для меня – сущее мучение: у меня жар и поэтому

нет аппетита. Ну, все это – вопрос времени и терпения…

Знаешь, мой дорогой, я чувствую себя прямо как в Японии – утверждаю это, хотя еще

не видел здешней природы в ее обычном великолепии.

Вот почему я не отчаиваюсь и верю, что моя затея – поездка на юг окончится успешно,

хотя и огорчаюсь, что расходы здесь большие, а картины не продаются. Здесь я нахожу новое,

учусь, и организм мой не отказывает, если, конечно, я обращаюсь с ним более или менее

бережно.

Мне хочется – и по многим причинам – обзавестись пристанищем, куда, в случае

полного истощения, можно было бы вывозить на поправку несчастных парижских кляч – тебя

и многих наших друзей, бедных импрессионистов.

На днях я присутствовал при расследовании преступления, совершенного у входа в один

здешний публичный дом, – два итальянца убили двух зуавов. Я воспользовался случаем и

заглянул в одно из таких учреждений…

Этим и ограничиваются мои любовные похождения в Арле. Толпа чуть-чуть (южане, по

примеру Тартарена, предприимчивы скорее на словах, чем на деле) не линчевала убийц,

сидевших под стражей в ратуше, но все свелось к тому, что итальянцам и итальянкам, включая

мальчишек-савояров, пришлось покинуть город.

Я рассказал тебе это лишь потому, что я видел, как все бульвары Арля заполонила

возбужденная толпа; это было на редкость красиво.

Три последние этюда я сделал с помощью известной тебе перспективной рамки. Я очень

ношусь с нею, так как считаю вполне вероятным, что ею в самое ближайшее время начнут

пользоваться многие художники; не сомневаюсь, что старые итальянцы, немцы и, как мне

кажется, фламандцы также прибегали к ней.

Сейчас этим приспособлением будут, вероятно, пользоваться иначе, нежели раньше, но

ведь так же дело обстоит и с живописью маслом. Разве с помощью ее сегодня не достигают

совсем иных эффектов, чем те, которых добивались ее изобретатели – Ян и Губерт ван Эйки?

Хочу этим сказать вот что: я до сих пор надеюсь, что работаю не только для себя, и верю в

неизбежное обновление искусства – цвета, рисунка и всей жизни художников. Если мы будем

работать с такой верой, то, думается мне, надежды наши не окажутся беспочвенными…

Очень огорчаюсь за Гогена – особенно потому, что здоровье его подорвано. Он теперь

уже не в таком состоянии, чтобы житейские превратности могли пойти ему на пользу;

напротив, они лишь вымотают его и помешают ему работать.

470

Посылаю тебе несколько строк для Бернара и Лотрека, которым клятвенно обещал

писать. Переправь им при случае мою записку…

Получил записочку от Гогена. Жалуется на плохую погоду, пишет, что все время болеет

и что наихудшая из всех житейских превратностей – безденежье, к которому он приговорен

пожизненно.

Последние дни – непрерывные дожди и ветер. Сижу дома и работаю над этюдом,

набросок которого ты видел в письме к Бернару. Я старался сделать его по колориту похожим

на витражи и четким по рисунку и линиям.

Читаю «Пьер и Жан» Мопассана. Прекрасно! Прочел ли ты предисловие, где

отстаивается право автора утрировать действительность, делать ее в романе прекраснее, проще,

убедительнее, чем в жизни, и разъясняется, что хотел сказать Флобер своим изречением:

«Талант – ото бесконечное терпение, а оригинальность – усилие воли и обостренная

наблюдательность?»

Здесь есть готический портик – портик св. Трофима, которым я начинаю восторгаться.

Однако в нем есть нечто настолько жестокое, чудовищное, по-китайски кошмарное, что

этот замечательный по стилю памятник кажется мне явлением из иного мира, иметь что-то

общее с которым мне хочется так же мало, как с достославным миром римлянина Нерона.

Сказать тебе всю правду? Тогда добавлю, что зуавы, публичные дома, очаровательные

арлезианочки, идущие к первому причастию, священник в стихаре, похожий на сердитого

носорога, и любители абсента также представляются мне существами из иного мира. Я хочу

этим сказать не то, что я чувствую себя как дома лишь в мире художников, а то, что, по-моему,

лучше дурачиться, чем чувствовать себя одиноким. Полагаю, что был бы очень невеселым

человеком, не умей я во всем видеть смешную сторону.

471

Я написал цветущие абрикосы в светло-зеленом плодовом саду. Порядком помучился с

закатом, фигурами и мостом – этюдом, о котором уже писал Бернару.

Так как плохая погода помешала мне работать с натуры, я попробовал закончить этюд

дома и вконец его испортил. Я сразу же повторил этот сюжет на другом холсте, но уже без

фигур и в серой гамме, потому что погода изменилась…

Благодарю также за все, что ты сделал для выставки «Независимых». Я очень рад, что их

выставили вместе с другими импрессионистами.