Читаем Вампилов полностью

У Вампилова… был несравненный дар… — не встревать в словесные перепалки или профессиональные схватки, предоставляя событиям развиваться своим чередом, покуда не наступит минута, когда он произносил свою реплику — как правило, тонкую и разящую. И эта короткая реплика ставила всё на свои места. Говоруны прикусывали язык, спорщики умолкали. А он, признанный или непризнанный победитель, — снова как бы уходил в себя.

Случалось, он отсутствовал на курсовых занятиях целыми днями, иногда неделями. Некоторые замечали его отсутствие, большинству до этого не было никакого дела. И когда он появлялся снова такой же улыбчивый, после напряженного труда в своей комнате, где он вел нескончаемый диалог со своими персонажами, умел увидеть их такими, какими не видели их драматурги до Вампилова, — после таких возвращений он выглядел усталым, изможденным, готовым по-братски протянуть руку.

Несомненно, Вампилову выпадали и минуты разочарований — кто их не испытывал, тому вряд ли суждено вообще что-либо испытать. Но он не принадлежал к тому распространенному типу литератора, который с поразительной легкостью приступает к письму. Только боль или радость более крупные, чем те, к которым мы привычны, трогали его. Отказ, — а их немало изведал он за недолгий срок своего хождения по земле, — мог огорчить его, но не изменить. Безусловное признание, — не испытывал он недостатка в этом нектаре, — могло его порадовать, но не осчастливить. Давняя дружба увлекала его, он с душевной теплотой говорил о своих сибиряках, которые лишь позже откроются миру в его пьесах, но права старой дружбы не лишали его новых привязанностей и знакомств».

На «права старой дружбы», которую свято хранил Вампилов, рассчитывали многие его знакомцы. Говорим «знакомцы», потому что не нам определять, кто был для него другом, кто добрым товарищем, а кто приятелем или просто земляком. Но все же очень многие испытали его сердечное участие в своей жизни, многих согревал он своим неизбывным теплом. Ольга Михайловна написала о муже:

«Он… всех любил, да иначе было невозможно, верно, потому, что не было человека более любящего и понимающего жизнь и людей. Думаю, что с этим согласятся его друзья, которым он был верен до конца, — все, что касалось друзей, их проблем, их жизни, было для него свято. Осталось ощущение радости от того, что он стольких любил, стольким помогал, столько успел сделать добра, как бывает у тех, кому мало суждено прожить…»

Близость к издательствам, журналам, театрам, которая открылась для Вампилова в московские два года, он старался в равной мере использовать и во благо своих товарищей по «писательской стенке». «Часто он приходил с друзьями-иркутянами, молодыми прозаиками и драматургами, — писала Е. Якушкина. — И тогда “пенал” превращался в “наше сибирское землячество” (я сама родилась в Томске), центром которого был Саша. У него было удивительно высокое понятие о дружбе, о долге перед товарищами, о тех обязательствах, которые она налагает. Как всегда, он не декларировал это, а только действовал и поступал согласно своим убеждениям. Он всегда заботился о друзьях, стремился им помочь. Часто приносил рассказы и повести друзей и просил их прочитать. “Вы слишком строги, — говорил Саша, — он человек способный, только слишком рано почувствовал себя литератором”. Или: “Рассказ неплох, вот увидите, как он следующий напишет”, и редко ошибался».

И как-то не удивляешься, что почти о том же самом, не сговариваясь, вспомнила и коллега Елены Леонидовны, заведующая литературной частью Ленинградского Большого драматического театра им. М. Горького Дина Шварц:

«Однажды он привез альманах “Ангара”, где была напечатана его уникальная “Утиная охота”, при этом он стал говорить не об этой пьесе, на которую потратил много сил и времени, а о том, что в Иркутске он не одинок, что там много ребят, которые его понимают и к тому же хорошо пишут. “Запомните, — говорил он мне, — запомните это имя: Валентин Распутин. Хорошенько запомните…” Каждая встреча с Вампиловым все больше раскрывала его с человеческой стороны…»