Читаем Валентин Серов полностью

Не будем строго судить Репина за произвольное заключение о том, что «Ида Рубинштейн» не доведена Серовым «до желаемых результатов». Единственный судья здесь сам автор, а он был иного мнения. Важно то, что Репин хоть и продолжает называть портрет неудачным, но уже наряду с другими серовскими произведениями считает его драгоценностью, уникумом, который «нельзя ни объяснить, ни оценить достаточно».

Это в 1912 году. А позже? Позже, к сожалению, ему не приходилось высказываться об этом портрете. Но он, сумевший подняться над своими временными заблуждениями в оценке Галлена, мог ли он не понять впоследствии всю глубину и прелесть, всю искренность одной из замечательнейших работ своего любимого ученика?!

Однако вернемся к событиям тех дней.

Художественная молодежь с восторгом приняла работу Серова, увидев в этом направлении его искусства твердую опору для себя.

Авторитетом Серова портрет Иды Рубинштейн узаконил стилистические поиски многих молодых русских художников, в частности его учеников Петрова-Водкина, Сарьяна. Отчасти оглядываясь на молодежь, отчасти работая рядом с ней, Серов создал самое выдающееся произведение в этом направлении.

Бенуа был в восторге. «Ида Рубинштейн» повергла его во прах перед другом. Он торжествовал победу Серова, как свою. Он был доволен. Восхищен. Его статья о римской выставке — сплошной панегирик Серову.

«Прекрасна была мысль предоставить целую комнату Серову. До сих пор Серов не был как-то оценен на Западе. Все принимали его за „трезвого реалиста“, за „продолжателя Репина“, за „русского Цорна“.

Ныне же ясно, что Серов просто один из чудеснейших художников нашего времени. Настоящий красавец-живописец, „классик“, занимающий обособленное, совершенно свободное, самостоятельное положение. Серов есть Серов, один и особенный художник. Если уж короновать кого-либо на Капитолии за нынешнюю выставку, так это именно его и только его.

И вот Рим ему не вредит. Можно сколько угодно изучать Веласкеса у Дории, Бартоломео Венето и Бронзино в Корсини, рафаэлевские портреты на ватиканских фресках и после того все же изумляться благородству Серова, его гордой скромности, его исключительному вкусу. Все лучшие портретисты наших дней позируют, кривляются и шикарят. Не меньше других — Уистлер, не меньше других — Цорн, Бенар, Бланш, Зулоага, Лавери.

Другие теряют меру и, стараясь быть правдивыми, искренними, становятся грубыми и претенциозными. Серова „не собьешь“ ни в ту, ни в другую сторону. Его мера — настоящая, золотая мера, его вкус — настоящий вкус, тончайший и благороднейший из когда-либо бывших в истории искусств…

…И замечательнее всего при этом — сдержанность мастера, абсолютная его искренность, иногда доходящая до дерзости, но в большинстве случаев говорящая просто и красиво то, о чем стоит говорить…».

Другие отзывы в наиболее передовых журналах и газетах того времени были если не настолько безоговорочно хвалебны, то, во всяком случае, более чем сочувственны.

Но на этом не кончается история с выставкой и с «Идой Рубинштейн».

Не один Репин возмутился портретом. Причем особенное возмущение всяческих академиков вызывало то, что картина Серова была куплена Музеем Александра III, тогда как картины академистов в последние годы что-то покупать перестали. Об этом старался Дмитрий Иванович Толстой, человек тонкого вкуса и большой смелости.

Академисты интриговали, жаловались в министерство двора. Назревал скандал.

В конце октября 1911 года Серов писал Цетлину:

«Остроухов, между прочим, говорил о Вашем намерении приютить у себя бедную Иду мою Рубинштейн, если ее, бедную, голую, выгонят из Музея Александра III на улицу. Ну что же, я, конечно, ничего не имел бы против — не знаю, как рассудят сами Рубинштейны — если бы сей случай случился. Впрочем, надо полагать, ее под ручку сведет сам директор музея граф Д. И. Толстой, который решил на случай сего скандала уйти. Вот какие бывают скандалы, то есть могут быть. Я рад, ибо в душе — скандалист, — да и на деле, впрочем».

Неизвестно, чем окончился бы этот скандал, если бы смерть Серова не вмешалась в него верховным судьей и не сделала бесценным все вышедшее из-под его кисти. «Ида Рубинштейн» была канонизирована. Не могло быть и речи об удалении ее из музея.

И в том самом номере журнала, в том самом отделе хроники, где помещен некролог о смерти Серова, была помещена и другая заметка, написанная (и, видимо, набранная) чуть раньше: «…в бульварных газетах за последнее время делаются выпады против главы комитета русского отдела^[101] гр. Д. И. Толстого, хотя наш отдел, во всяком случае, не уступает другим. Как заведующий Музеем Александра III граф обвиняется в том, что приобрел „Иду Рубинштейн“ Серова и до сих пор не приобретает завалявшихся „Опричников“ Новосокольцева. Будь на месте графа кто-нибудь из маститых профессоров Академии, музей, видите ли, процвел бы и мы давно любовались бы в нем „прекрасной и благородной наготой новосокольцевской боярышни“»^[102].