Читаем Валентин Серов полностью

Яремич рассказывает, как в первые годы возникновения «Мира искусства» Коровин предложил устроить выставку картин его венгерского друга художника Риппль-Ронаи. Никто из мирискусников, увлеченных тогда Бёклином, Ленбахом, Бенаром, только начинавших постигать искусство Моне, Дега и Коро, не оценил Риппль-Ронаи. Даже смеялись над ним и выставку не устроили. И лишь позже, когда постигли этого художника, поняли, что были неправы, вспомнили слова Серова: «В этом художнике что-то есть». «Уже в то время, — пишет Яремич, — взгляд Серова на технические приемы был гораздо шире, чем взгляды его товарищей. И вкус у него был тоньше».

Те же самые слова Серова вспоминает и другой искусствовед — Глаголь.

Выходя однажды вместе с Глаголем с выставки, Серов разговорился с ним о какой-то экспонировавшейся на ней картине модернистского направления.

— Вам не нравится? — спросил Серов. — Напрасно. Тут все-таки есть что-то…

Ему не раз говорили:

— Вам нравится как раз то, что вы сами не делаете.

Он отвечал:

— Да-да, что я сам могу сделать — это пустяки, а вот то, что я не умею…

На той же выставке, где он увидел Матисса, он говорил друзьям:

— Как будто жестко, криво и косо, а между тем не хочется смотреть на висящие рядом вещи мастеров, исполненные в давно знакомой манере. Технически они и хороши, а все чего-то не хватает — пресно.

И в этом смысле приведенное письмо Серова (о Матиссе) имеет совсем особенное значение: оно освещает в какой-то мере ход постижения им нового. Серов сначала почувствовал Матисса, его талант и благородство, и, хотя радости ему Матисс еще не принес, ибо он его не понял, но и другое стало скучным. И лишь после этого он задался целью понять. И понял, конечно. Потому что кроме эмоциональной способности воспринимать окружающее обладал умом более чем незаурядным.

Искусство Матисса, то, что сейчас называется декоративизм, — это естественное продолжение импрессионистских поисков. Тот же культ цвета. То же желание быстро передать зрителю содержание и настроение. Только различны пути, которыми это достигается. Декоративизм предполагает, что наиболее просто и быстро воспринимаются большие красочные плоскости. Для больших красочных плоскостей естественна упрощенная до наивности форма рисунка.

Но оба эти приема являют собой возврат к примитиву, к искусству древних, к той самой архаике, которая увлекла Серова в Греции.

Поняв искусство Матисса, Серов сразу же начинает осваивать его и, верный своей манере, делает «экспериментальный» портрет, где уроки Матисса вылились в наивозможно для Серова чистой форме. Случай был более чем подходящий — портрет Ивана Абрамовича Морозова, брата того самого Морозова, которого Серов писал в 1902 году.

Иван Абрамович был коллекционером произведений нового западного искусства. Серов изобразил его на фоне матиссовского панно, недвусмысленно указывая этим на истоки живописи самого портрета.

Резкие линии лица, костюма, прически, резкие цветовые переходы, очерченные контуры — это все то, что характерно для Матисса. Но, конечно, Серов не дошел до крайностей Матисса. Он использовал его приемы весьма умеренно, лишь настолько, насколько это нужно было для характеристики изображаемого лица — поклонника модерна, — и не перешел за грань реализма. Заимствование каких-то новых приемов лишь усилило реализм Серова, послужило заострению психологической характеристики.

И в то же время это было школой.

Вспомним: рассказывая о разногласиях Серова с учениками, Петров-Водкин писал: «Серов не против Пикассо и Матисса восставал; он как профессионал видел, что все дороги ведут в Рим, что во Франции куется большое дело, он возмущался обезьяньей переимчивостью нашей, бравшей только поверхностный стиль французских модернистов, только мерявшей чужие рубахи на грязное тело. Серов омрачнел… оттого, что молодежь с полдороги каких-либо профессиональных знаний бросалась в готовый стиль…»

Что касается тех его учеников, которые не как моду, а как нечто органическое восприняли модернизм, то к ним Серов относился с сочувствием и симпатией: и к Сарьяну, и к Кузнецову, и к тому же Петрову-Водкину.

Он часто посещал мастерскую Петрова-Водкина в те годы, когда работал над «Европой». Как-то, просматривая эскизы и этюды к «Купанию красного коня», над которым тогда работал Петров-Водкин, Серов сказал:

— Меня удивляет, как это вы так сразу достигаете парадности.

Таким образом, можно предположить, что, начав работу над античными сюжетами, Серов при помощи древнего искусства открыл смысл искусства новейшего, причем в его искусстве произошло органическое слияние декоративного искусства Древней Греции с новейшим искусством, тоже декоративным. И только тогда Серов понял, по какому пути он пойдет. Его «Европа» и «Навзикая» должны представлять собой декоративные панно. И уже после этого начал он техническую, вернее, детальную подготовку к работе. Он делал множество натурных зарисовок, чего избегал во время путешествия, боясь упустить самое важное — дух Древней Греции.