Читаем Валентин Серов полностью

Ваше сиятельство князь Алексей Евгеньевич!

Ответ попечителя Училища живописи, ваяния и зодчества на постановление Совета преподавателей, решившего почти единогласно (исключая одного голоса) подать от лица Совета на высочайшее имя прошение о разрешении Анне Голубкиной посещать классы Училища — ответ, гласящий: „ходатайство бывшей вольной посетительницы названного училища Анны Голубкиной попечителем Училища признано незаслуживающим уважения“, — вынуждает меня как ходатая А. Голубкиной, так как без моего заявления просьба ее не обсуждалась бы в Совете, сложить с себя обязанности преподавателя Училища живописи, ваяния и зодчества, о чем Вас как директора и уведомляю.

Уход Серова был скандалом.

Львов пробует убедить Серова остаться, это не помогает; Серову пишет письмо инспектор училища Гиацинтов, Серов отвечает отказом. «В настоящем случае, — пишет он, — налицо усмотрение генерал-губернатора — попечителя школы, в которой обучают только искусству». И вот в чем истинная причина непримиримости Серова: он против такого положения вещей, когда судьбу художника решает некто, к искусству не имеющий отношения, руководствуясь мотивами, к искусству также не имеющими отношения.

4 февраля, 1909 года Львов созывает Совет училища и от его лица направляет Серову письмо, которым опять пытается убедить его изменить решение. «Постановление Совета подать просьбу на высочайшее имя о предоставлении Голубкиной права посещать училище было принято, — говорилось в этом письме, — главным образом, если не исключительно из уважения к Вашему желанию… Быть может, это соображение побудит Вас отказаться от Вашего намерения».

Но Серов непреклонен. «Менять своего решения я не могу… — пишет он. — Меня несколько смущает то обстоятельство, что, оказывается, постановление Совета относительно Голубкиной было сделано только для моего удовольствия. Очень благодарен, — но ведь Голубкина мне ни сват, ни брат, а художник, обратившийся через меня с просьбой к художникам же…

Обижаться Совету на мой выход не следует, так как не из-за него я выхожу».

Взволнованы были уходом Серова не только преподаватели, но и студенты, и они также пытались уговорить его остаться, но и им не удалось это. В телеграмме, посланной им 10 февраля, Серов писал: «Господа ученики, из училища я действительно вышел. В утешение могу сказать одно: ни в каких казенных училищах и академиях учить больше не стану».

В ответной телеграмме учащихся говорилось, что они горячо приветствуют в лице Серова «художника, который выше всего ставит свободное искусство» и выражают надежду вновь увидеть его учителем «не в этой, казенной, а в другой, свободной школе». Текст этой телеграммы был принят 11 февраля на общем собрании учащихся, которое продолжалось после того еще три дня и 13 февраля направило в Совет следующую резолюцию: «Признавая всю нецелесообразность свободного преподавания искусств в неавтономной школе и испытывая тяжесть давления на дело художественного развития элементами, ничего общего с искусством не имеющими, мы, глубоко сожалея об уходе В. А. Серова, выражаем уверенность, что совет гг. преподавателей со своей стороны обратит внимание Московского художественного общества на те явления, которые в училище порождают много недоразумений, неясностей, вообще порождают все то, что создает такое положение вещей, при котором как училище, так и учащиеся теряют такого незаменимого преподавателя и руководителя в художественном воспитании, как В. А. Серов».

Характерно, между прочим, что учащиеся, которые, конечно, не были знакомы с содержанием писем Серова Львову и Гиацинтову, отлично поняли, в чем состоит причина ухода Серова. И очень знаменательно, что резолюция, в которой они требуют автономии училища, прекращения влияния «на дело художественного развития… элементов, ничего общего с искусством не имеющих», была в архиве училища приобщена к делу Серова^[75].