Читаем Валентин Серов полностью

Но Серову было органически чуждо накопительство. Еще один эпизод, относящийся к дням революции 1905 года, тоже рассказан его дочерью. Шаляпин и Коровин пригласили Серова в ресторан «Метрополь».

«Шаляпин и Коровин завтракали и, выпивая, полушутя, полусерьезно рассуждали о том, куда лучше, в какой банк перевести за границу деньги.

„А я, — сказал папа, — уже перевел“.

„Как, куда?!“

„Прожил“».

«Не имея никаких запасов, — пишет его дочь, — расходуя все, что он зарабатывал на жизнь, он ужасался при мысли о положении, в котором осталась бы его семья в случае его смерти.

Последние годы жизни эта мысль почти не покидала его.

Так, занимая за несколько дней до смерти четыреста рублей у знакомого, он с сомнением переспросил его: „А вы не боитесь, что я умру, не уплатив? Впрочем, — добавил он, — если бы это и случилось, там есть мои картины, которые можно продать“».

И действительно, когда Серов умер, в доме было всего восемьдесят копеек, его даже не на что было похоронить, и расходы по похоронам пришлось взять на себя И. С. Остроухову.

А между тем он вел очень скромную жизнь. В то время, когда его друзья Коровин, Шаляпин, Остроухов могли покупать драгоценности и дома, картины старых мастеров, в семье Серова даже ремонт квартиры был проблемой.

Он пишет жене из Архангельского, откуда иногда ездил в московскую квартиру наблюдать за ремонтом:

«Лелюшка, дорогая.

Зачем так волнуешься по поводу ремонта и трат — это всегда так бывает. Главное, береги свое здоровье и детей, вот и все; остальное пустяки — деньги дело наживное».

Выбор квартиры был привилегией Серова. Он любил квартиры старомосковские, чтобы имели свое лицо, а доходных домов «со всеми удобствами» не выносил и подолгу в них не живал, искал по своему вкусу, переезжал, случалось, среди зимы, уплатив неустойку, но чтобы только квартира была по душе. Чтобы большие комнаты, просторные, шли анфиладой, а от них в сторону — маленькие, чтобы лестницы шли вниз, к парадной двери и наверх во второй этаж, и мезонину, в комнаты старших детей.

Семейная жизнь Серова совсем не была похожа на жизнь большинства художников. Никакого следа богемы. В доме чистота и опрятность. У Серова в кабинете — тоже. Никаких разбросанных палитр, декоративных тканей, пустых тюбиков из-под красок, старых кистей. Только то, что нужно для работы, и все в строжайшем порядке.

В кабинете стоял стол, сделанный по его рисунку в абрамцевской столярной мастерской, пианино, диван, мольберт. Краски, кисти, палитры, мастихины хранились в особом шкафчике. Серов любил изящные, добротные, только первосортные вещи.

У него были любимые кисти. Об одной из них вспоминает даже в своих записках Головин: «У Серова была любимая кисть, обтрепанная с обеих сторон. Он не расставался с ней и всегда сам ее мыл». Дочь пишет о мастихинах: «Мастихинов у папы было много; были они различной формы, величины и мягкости, от очень жестких до мягчайших, нежнейших».

Он относился к предметам, которые ему служили, как к живым существам.

А сам он всегда строго и аккуратно был одет в коричневый или серый костюм, рубашку с низким удобным воротничком — ни в чем никакой расхлябанности. И жена была под стать ему (недаром она казалась ему похожей на голландку). Дети учились в гимназии; дочь еще училась музыке, мальчики — столярному ремеслу (на даче старший сын своими руками сделал парусную лодку — только киль и паруса были заказаны).

Отношения в семье были дружескими, спокойными, но без сентиментальности и сюсюканья. Он был строгим отцом, дети хоть и любили его, но побаивались. А он, хоть и был с ними строг, любил их безумно. Их болезни повергали его в панику. И тут уж руководящую роль брала на себя Ольга Федоровна. Она тотчас же, отделив больных от здоровых, укладывала их в карантинном помещении на верхнем этаже и, надев белый халат и берет, самоотверженно, никогда не теряя спокойствия, ухаживала за своими чадами. В зону карантина никто не допускался. Серов и все домашние разговаривали с ней, стоя внизу, около лестницы.

Еще он в эти годы сблизился с матерью. Валентина Семеновна то и дело приезжала в Москву, чтобы быть близ сына, которого теперь боготворила. Она старалась оказать услуги его семье, ездила на дачу, когда Серов был занят работой, — Ольге Федоровне самой было не под силу справиться со всей оравой при переездах, тем более что семья продолжала увеличиваться — в 1900 году появился в семье младший сын, названный Антоном («чтобы был уж настоящий Антон»), и в письмах Серова то и дело мелькают нежные приписки: «Ну будь здорова, целую вас всех. Тутушку целую в тепленькую щечку». «До свиданья, голубчик. Олюшке поклон и мальчикам в лодке тоже. Тутушку — в щечку».

Старшую внучку Валентина Семеновна учила музыке. Была она по-прежнему строгой, и у бедной девочки буквально «холодели руки» перед уроком. «Если какое-нибудь место не выходило, бабушка, сверкая глазами, кричала: „Играй как хочешь, чем хочешь: рукой, кулаком, но чтобы вышло“».