Читаем В Замок полностью

— Да, — рассеянно согласился К. Он откинулся на спинку сиденья и, прикрыв глаза, смотрел на людей, стоявших на обочине дороги. В сущности, все это его не касалось. Происходила какая-то смехотворная процедура, совершенно бессмысленная, он подчинился ей из некой учтивости, а может быть, из эгоизма. Ведь благодаря своей покорности он хотя бы временно мог не опасаться ярости деревенских, а Замок, пожалуй, мог расценить как проявление честности выполнение им, К., этого требования: совершить странствие по всем местам, связанным с его прошлой жизнью. Это требование было ответом Замка на его дерзкое нежелание уйти. Все еще не умер, подумал он с глубокой горечью. Завтра, самое позднее — послезавтра, он положит конец этим недостойным играм и отправится в путь по-настоящему, уйдет в уязвимо-нежную белизну, сейчас, в сумерках, утратившую весь свой яркий блеск, уйдет, чтобы сквозь померкшие краски пробиться к бездонному знанию. Завтра, самое позднее послезавтра, он оставит позади холмы, контуры деревьев, жестокую красоту земли и войдет в Замок. И тогда он сможет, если что, сослаться на совершенный им сегодня акт смирения, объяснить, что он честно и добросовестно старался выполнить все поставленные перед ним задания. Это и будет подарком, о котором говорила Амалия, — он не предаст каких-то несчастных людей, а вполне определенно проявит смиренную покорность... Недостойный подарок, подумал он чуть позже. Ведь он не будет преподнесен бескорыстно — как будто Замок можно подкупить! ...Все еще не умер, — что за неуместная мысль. Вне всяких сомнений, Замок это совершенно не интересует, так же как не интересовало отца. ...Все еще не умер, — эти слова не оставляли К. в покое, он повторял их про себя снова и снова, он словно стал жертвой своих мыслей и уже не мог от них избавиться, словно мысли эти открылись ему лишь сию минуту и он уже никогда больше не сможет, не будучи в чем-то виноватым, заставить их изменить свой ход. Однажды явившись, мысли оставались при нем, и они останутся с ним навсегда, и какая бы новая идея ни пришла в голову, старые мысли всегда будут сопровождать всякую новую мысль, подобно тени, и значит, любая новая мысль уже не будет совершенно невинной, невинной, как все новое. Размышляя об этом, К. одновременно чувствовал, что прежняя мысль все так же не дает ему покоя: «Все еще не умер...» И одновременно он думал об одном из своих старых учителей, однажды сказавшем, что принцип космоса есть уничтожение; теперь К. пришел к выводу, что учитель, седой старик с торчащими усами, наверное, все-таки был прав, — по крайней мере, так ему казалось сейчас, в этот момент, когда все сведено к уничтожению прошлого ради его, К., освобождения. Но те слова не исчезли. К. попытался мысленно проследить этап за этапом путь, который он уже прошел вместе с деревенскими, затем тот, что лежал впереди, хотя К. еще никогда не проходил и не проезжал этой дорогой, — путь в «Господский двор», который теперь наконец предстояло узнать, и еще дальше, на гору, где, как на троне, высился Замок, возвышавшийся над страной при всяком свете, в любое время дня и ночи, в любое время года. К. представил себе лето, мощный натиск зноя и красок, мятежность горячих воздушных вихрей и таяние всех очертаний и границ в дрожащем мареве света. К. охватила неукротимая жажда — броситься туда, в чужой, новый край, остаться там навсегда... Но те слова не умолкали: «Все еще не умер...»

— Нельзя отчаиваться, — наконец сказал он вслух, — из-за того, что решения не существует. К этому можно привыкнуть.

Учитель удивленно поднял брови:

— Размышляете?

К. отрицательно покачал головой:

— Да нет. Ничего важного. Наверное, просто замечтался.

— Однажды вы уже говорили что-то в таком роде. Если не ошибаюсь, тогда речь шла о какой-то истории. Лучше бросьте вы это.

— Конечно, — терпеливо ответил К. — Я же сказал: ничего важного.

— Между прочим, скоро прибудем на место.

— Уже? — К. потянулся, расправил усталые плечи. — Я думал, дорога более долгая. По всем рассказам выходило, что ехать очень далеко, а оказалось — рукой подать.

Учитель велел кучеру остановиться против ворот «Господского двора» и никуда дальше не ехать. Снова обернувшись к К., он сказал:

— Далеко, близко, — зависит от того, как на это смотришь.

— А не от того, какой делаешь вывод, оценив расстояние? Например, о недостижимости цели.

— А на сей раз что вы имеете в виду?

— Это ведь прекрасное средство для запугивания людей.

— Это вполне приемлемое средство, чтобы вправить кое-кому мозги. Говорят же детям, что дорога слишком далека, потому что знают: ребенок ее не осилит. То же говорят и выбившемуся из сил путнику, щадя его, оправдывая его желание отдохнуть. Или тому, кто тащит тяжелую ношу, чтобы он мог остановиться и перевести дух. Да что толку объяснять! Вы же никогда не слушаете ничьих советов. Мы прибыли. Выходите и осмотритесь пока. — И Учитель громко крикнул возницам, чтобы они поставили повозки полукругом, затем велел деревенским выходить.