Читаем В Замок полностью

Вместо ответа она издала какой-то хрип, опять попыталась что-то произнести, но слову «нет» не удавалось пробиться сквозь преграду ее губ. И она только молча трясла головой, все сильней и сильней, пока Варнава, обняв ее за плечи, не начал мягко гладить по спине. Так и стояли они, словно три изваяния: Ольга, застывшая, немая, обнявший ее Варнава и К., погрузившийся в мрачную задумчивость. Ольга, безусловно, сказала бы все, что знала, если бы он вел себя более благоразумно, подумал К. Спокойная беседа, несколько ничего не значащих фраз, шутка, пожалуй, любезный комплимент ее платью — женщинам такие вещи особенно приятны. Он украдкой разглядывал девушку. Ольга понемногу начала выходить из оцепенения и тихо всхлипывала. И вдруг К. устыдился того, что глазеет на нее. Она была такой трогательной в своей беззащитности, никто на свете не мог быть более беззащитным, обнаженным, из-за попыток Варнавы утешить ее, из-за сострадания, которое К. почувствовал к ней. Что нравится слушать женщинам и что — мужчинам? Как надо говорить с людьми? Ему показалось, что он здесь все время говорил на иностранном языке, использовал чужие слова, у кого-то позаимствованные, да, он говорит чужими словами, которые ни до кого не доходят.

В известном смысле Амалия, видимо, была права, сказав, что самое лучшее — молчание. Молчание может быть милосердным, если ты согласен подчиниться и отречься от самого себя. Тогда молчание уже не источает холод, перестает быть безжалостным судией, каким оно так часто бывало в его, К., жизни, молчание становится теплым и полным кротости. К. передернул плечами.

— Я пришел не за тем, чтобы просить тепла и ласки, — произнес он с горечью. — Вы мне не ответили, ну хорошо, я не буду спрашивать, и все-таки от своего вопроса я не откажусь.

«Вопрос останется и последует за мной, — думал он, — куда бы я ни направился. Более того: я целиком и полностью предался своему вопросу, позволил ему завладеть мной, этот вопрос стал мной. Я сам стал вопросом — тело и жизнь, все стало неотвратимым и неизбежным вопросом. Я должен идти по дороге, которую выбрал, просто идти вперед и вперед, все дальше, куда заблагорассудится». При этой мысли его охватило приятное чувство. Как будто впереди открывалось что-то совершенно новое. Наверное, так чувствует себя ребенок, делая первые самостоятельные шаги в пространстве, не направляемые рукой другого человека. Но в тот же миг К. осознал и то, что, раз уж он сам, по своей воле, отказался от защиты, никто и ничто его уже не сможет остановить, и дорога будет бежать вперед и вперед, все дальше, пока не оборвется бесконечным падением в бездну, ибо его вопрос и есть бесконечное падение в бездну — цепь падений, переходящих одно в другое, и — окончательная потерянность. Новое означало близость конца.

Тем временем Ольга несколько успокоилась, и голос снова начал ей повиноваться. Хрипло и тихо она сказала:

— Раньше я восхищалась твоим нежеланием сдаваться, а теперь я как раз из-за этого боюсь тебя. И еще: боюсь за тебя. Когда-нибудь ты захочешь снова оказаться в том состоянии, в каком мы тебя нашли, захочешь быть последним среди нас, но все-таки — одним из нас.

— Этот беспомощный лепет о том, что может со мной случиться, — означает ли он, что я все же — один из вас?

— Ты даже этого не понял.

— Конечно, — ответил К. почти весело. — Потому что нечего тут понимать. А может, это другие ничего не поняли. Нет, нет, — поспешил он добавить, — мне кажется, я понимаю, о чем ты говоришь. Нужно помнить о том, что ты гость. И еще, что только если повезет, ты — гость, которого терпят. Стоит лишь включиться в эту игру, и другим ничего не останется, кроме как смириться с нежелательным присутствием неприятного пришельца, если они не хотят стать убийцами. Известно ведь, что за все приходится платить. Таков порядок Деревни, но это не тот порядок, о котором толкуют крестьяне. Птица летает, рыба плавает, хлеба созревают, солома жухнет, а крестьяне все это наблюдают и принимают как данность. Они не задают вопросов, не требуют объяснений, да и зачем? Их не интересует ни замысел, ни обычай, пока все идет своим чередом. Крестьянам плохо, только когда привычный порядок нарушается. Но я-то не крестьянин, и я не рыба и не птица. Я задаю вопросы. И никто не заставит меня замолчать.

— Ты ждешь от нас признания? — спросил Варнава, с широко раскрытыми от ужаса глазами.

Они молча глядели друг на друга. И в наступившей тишине К. увидел все с невероятной отчетливостью: тонкие линии на Ольгиной шее, возвещавшие старение, и родимое пятно на ее щеке, и лицо Варнавы с мягкими чертами, уже начинающее дрябнуть, отчего он был похож на старого мальчика, и повисшую на нитке пуговицу его куртки. К. услышал тиканье часов, которого до сих пор не замечал, тихое потрескивание деревянных балок, по которым, наверное, бродила кошка, он ощутил запах тлена, которым веяло в этом доме, увидел обтрепанный подол Ольгиного платья, и ему показалось, что все шорохи, зримые образы и запахи существуют сами по себе, а не обитают под одной крышей.